ВАЛИНОР: Непредсказанное время

590 год Первой Эпохи

…Я.

Намо Мандос.

Закон, Судия, Тюремщик.

Говорю.

Я, выцветшая буква Закона, книга, пылящаяся на полке, в пустоте и одиночестве своих Чертогов — говорю, когда не задан вопрос.

Глупцы.

Почему-то пришло сейчас это, такое человеческое, слово. Какими же мы были глупцами, все мы… бессмертные неизменные глупцы.

А это была игра — великая игра, в которой полем был весь мир, и все живущие в мире — фигурами. Тот, кто передвигал белых воинов, рыцарей, всадников и советников, был уверен в своей победе. Но Он проиграл. Проиграл потому, что и представить себе не мог такого: Его противник пожертвует собой ради того, чтобы спасти фигуры. Все, белые и чёрные.

Невозможно себе этого представить.

Потому что мы не способны жертвовать собой ради других. Это может сделать только человек.

И предопределённый финал был скомкан, смят, и вся невероятно изящная, нечеловечески продуманная комбинация оказалась бессмысленной. Он полагал, что Его противник двинет в бой всё свое войско: тогда предопределение свершилось бы. Он полагал, что Его противник может разом смести с доски все фигуры: это также стало бы Его победой. Он не предвидел только того, что произошло.

…Мне лишь смутно открылась Великая Битва, и окончание её потонуло во вспышке яростного пламени, за которой наступила тьма. Закон ослеп. Тогда я ещё не понимал, почему.

И после, на суде, когда заговорили Сострадание, Милосердие и Предвиденье, слепой Закон молчал. Да, я уже знал, чего не случилось. Замысел не был исполнен — и мир, который мы знали, понятный мир Замысла — пошатнулся. То был час, когда мы могли всё — и не смогли ничего. То был час, когда я, слуга и суть Закона, мог изменить предначертанное — и не сделал этого.

Ибо Закон не вопрошает, но лишь отвечает на вопросы.

Я видел расползающуюся ткань Замысла, видел качающиеся чаши весов, знал, что моё слово, брошенное на чашу, изменит их равновесие — и не сделал этого.

А Тот, кто передвигал белые фигуры на поле именем Арда, молчал.

Он молчит и теперь.

…Мы выносили ему приговор, думая, что именно этого и желал Единый. Мы были беспомощны, как беспомощны плывущие по течению листья, и я был таким листом — пусть всё идёт так, как идёт.

А он, тот, чьё имя ныне запретно, остановился на миг у Врат Ночи, глянул через плечо и усмехнулся — грустно и как-то успокоено. Я не понимал, почему. Всё ещё не понимал.

Он усмехнулся — и шагнул за Грань.

В смерть.

Невозможную и недоступную для нас.

Изменявший Замысел, мир и живущих в мире; изменявший каждого из нас — камень, огонь, металл, Землю, живое, ветер, воды, Закон, — он начал с себя.

Бог не может пожертвовать собой ради смертных: на это способен только человек.

Мы остались в бессмысленной неизменности созданной нами земли-без-тьмы. Земли, в которой больше нечего творить — ибо она не приемлет разрушения, а без него не может быть созидания нового. Бессмысленно и бесцельно — как бытие Могучего или Разрушителя: мы существуем, потому что не знаем смерти.

Мы живём надеждой на Последнюю Битву, которая прекратит наше бытие — или вернёт нам возможность творить снова.

Мы — живём?..