III. Ворон

7–25 годы Второй Эпохи

«Семь лет прошло от Исхода, от чёрного года, когда началась и завершилась Война. Семь лет дети Твердыни строили новый дом для себя в землях, куда указал им путь Тано. Росла Жемчужина: сердце земли Сокровищниц, творение мастера Тъеннора из рода Ворона, того, кому дети Ваятеля вверяли свои имена — и зодчих, известных на Севере как Эррэйн, Тъирт, Айтани и Араведир, потомков клана Железных Кулаков из Зелёных гор.

Те, кому непривычно было жить под каменными сводами, расчищали земли под посевы среди вековых лесов и строили деревянные дома по обычаю предков. Так начала возводиться Озёрная Сокровищница, сестра Жемчужины и дом малых родов: из сосны, кедра и дуба, украшенная чудесной резьбой. В горах же на юге, среди тёмных скал, сторожкие Росомахи основали свою крепость — Врата Росомахи, дом охотников и воинов.

Семь лет прошло в мирных трудах и заботах, и горе от потери прежнего дома начало притупляться. Народ Исхода обживался и привыкал к безопасности.

В тот год случилась беда, поначалу показавшаяся многим лишь случайностью. Пропала в лесу девочка, и поиски не дали ничего: волки взяли след, но у реки потеряли его. Этому печальному случаю не придали значения, хотя северяне с детства знали лес немногим хуже, чем ах’кьалли: много было иных забот в то время, радостей и бед. Но года не прошло, и вновь в лесу пропали двое детей, ушедших за хворостом, а ближе к зиме восьмого года был разграблен и сожжён дом, стоявший на отшибе. Хозяина дома нашли раздетым и обезглавленным, его жена и малолетний сын исчезли бесследно. И так повторялось не раз, и всякий раз находили обезглавленные тела мужчин. Женщин и детей нападавшие убивали или уводили в чащу леса. Поистине, суть напомнила о себе: из огня и чащобного мрака проступило слово — утаради.

Тогда созван был Совет и принят закон: где есть крыша и очаг, должно быть два меча, если же нет двух мечей, пусть будут два очага под одной крышей. И вождь Росомах говорил, что нужно обучать юношей искусству боя, дабы могли они стать охраной и защитой Северу; однако Совет решил, что довольно и сделанного. Так сказали вожди и главы родов: ныне Север более нуждается в строителях и пахарях, чем в воинах.

Не все люди кланов приняли решение Совета, оттого начали создавать небольшие отряды, охранявшие дальние селения. Так удалось предотвратить и отразить несколько набегов, и наступило затишье, длившееся многие месяцы.

Но в десятый год от Исхода вновь начались нападения утаради, и сами поселенцы не могли более защититься от них: слишком мало было добровольцев, и патрули не успевали ко всем, кто нуждался в этом.

Тогда впервые вместо вождя Моррайно эр’Коррх пришёл на Совет его сын, бывший предводителем одного из отрядов; и вновь Росомаха говорил о том, что нужно обучить воинов, дабы противостоять угрозе, и молодой Ворон первым поддержал его, и сказали своё слово Волк и Рысь. Тогда в селениях был принят закон Костров, по которому всякий, увидевший столбы чёрного и белого дыма, должен был поспешить на помощь. И молодой Ворон, Рагиррит эр’Коррх, сказал: всем известны отвага и мужество Волков, стойкость и сила Росомах; но мы избираем иной путь. Не меч, секира или копьё, но стрелы и «коготь ворона» станут нашим оружием. И те, кто пошёл за ним, основали свой оплот в суровом и сумрачном краю на склонах Сосновых гор, и нарекли его Гнездом Воронов, но чаще звался он Башней Ворона за тёмную дозорную башню, поднимавшуюся выше сосновых крон.

Тогда же впервые удалось взять в плен одного из утаради. Хонахт ир’Иллаинис, глава Совета, призвал одного из говорящих мыслями, ибо языка чащобных людей не могли понять люди кланов; и так, мыслью, но не словом, было объяснено пленнику, что северяне хотят заключить мир с утаради, дабы прекратить набеги и жить отныне, как добрые соседи…»

(Из «Летописи Семи Сокровищниц»)

— Даже с ирхи нам удавалось договориться.

— Лишь потому, что они знали: мы сильны. И знали, какая сила стоит за нами.

— Мы должны говорить с ними. Сделать так, чтобы они поняли нас.

— И как же ты намерен добиться этого, Хонахт ир’Иллаинис? Мы не знаем их языка.

— Этого не понадобится. Один из тех, кто умеет разговаривать мыслями, вложил в разум утарад образ места и времени встречи.

— Ты совершил ошибку, вождь, — тихо, но убежденно проговорил Рагиррит.

Видно было, что глава Совета с трудом сдерживает раздражение:

— И почему же, Ворон?

— Ты вселил в его сердце страх. Помнишь, как наших предков пугало умение Тано и его первого ученика говорить без слов? Мы не понимали и страшились. Чем более тёмен и неразвит разум, тем больше его пугает всё необъяснимое.

— Ты же сам хотел, чтобы утаради боялись нас, — прищурил глаза Хонахт.

— Я хотел, чтобы они сознавали нашу силу. Чтобы знали: за поджогами, убийствами, похищениями последует кара, скорая и неотвратимая. Это было бы понятно. Но мы не казним их. Не мстим. Не выжигаем их логова, воздавая за гибель своих людей. Мы пытаемся лишь говорить с ними, а, по их представлениям, это слабость. Сильный говорит языком оружия. Всё, что ты показал им — среди нас есть колдуны. Всё, чего ты добился — дал им подтверждение того, что они правы. Нужно нападать исподтишка. Избегать открытого боя. Не встречаться с нами лицом к лицу.

Помолчал.

— Я прошу об одном: если ты не переменишь решения, по крайней мере, не пытайся сам говорить с ними.

— Это ты ошибаешься, Ворон! — не выдержал воин-Медведь, ровесник Рагиррита. — Я докажу тебе! Я сам стану посланником!

— Позвольте хотя бы обеспечить им охрану.

— Полагаешь, без твоей помощи мы не справимся, Рагиррит эр’Коррх? Если, как ты говоришь, мы испугали их тем, что умеем говорить мыслями, отряд воинов устрашит их ещё больше, они не станут разговаривать с нами, и всё будет напрасно!

— Ты совершаешь ошибку, Медведь, — не повышая голоса, откликнулся Ворон. — Мне хотелось бы надеяться, что ты прав, а ошибаюсь — я. Но — не могу. Постарайся остаться в живых.

Коротко поклонился. Вышел: стремительно, бесшумно.

Мастер Тъеннор нашёл его на берегу озера.

— Что решил Совет? — не оборачиваясь, спросил Рагиррит.

— Совет поддержал решение Совы. Тебе запрещено сопровождать посланников. Слова иро-Бьорга сочли достаточно убедительными. Прости.

— И никто не сказал ни слова против? — Ворон вертел в пальцах стебелёк травы; смотрел вдаль, на серебристую рябь воды.

— Никто.

Рагиррит швырнул стебелёк в воду; порывисто поднялся:

— Глупцы!

Мгновением позже взял себя в руки, снова заговорил ровно и тихо:

— Они всё ещё думают, что живут под сенью Твердыни. Но Тано больше нет. Он учил нас принимать собственные решения. Полагаться на свои силы. Предостерегал против слепого следования установлениям и приказам. И что делаем мы?.. Посланники погибнут, а я даже не смогу этому помешать. Они возьмут с собой Йаррайно или, может, ещё кого-то, кто умеет говорить без слов, и мы не сможем скрыть эхо своих мыслей, не сможем последовать за ними и оберегать их втайне.

…Молодой Ворон смотрел на трупы посланников: голые, окровавленные, обезглавленные. Его лицо не выражало ничего.

Наверное, он мог сказать — я был прав.

Он промолчал.

«Тщетной была попытка главы Совета решить дело миром: посланники были убиты, разбой же не прекращался. И всё чаще поднимались в небо столбы дыма, чёрного и белого, и отряды, обученные в крепости Росомах, не успевали помочь всем.

В ту пору все припасы стали свозиться в Сокровищницы, и многие предпочли оставить свои дома и переселиться под своды Жемчужины и Озёрной, но много было и тех, кто отказался покидать обжитые места. Всё больше юношей приходило к Вратам Росомахи, но по-прежнему пылали дома, и лилась кровь, и люди исчезали без следа. В то время впервые удалось отыскать несколько стоянок и опустевших логов утаради; и в кострищах находили человеческие кости, но Совет не хотел верить в то, что могли значить такие находки.

Тогда, в семнадцатый год от Исхода, молодой Ворон призвал вождей на новый Совет. И так сказал он: мы защищаемся и пытаемся говорить о мире, но утаради видят в этом слабость, не силу, полагая, что о мире просить может лишь побеждённый. Когда одержим победу, говори с ними, если по-прежнему желаешь этого после всего, что мы узнали. Тогда — но не раньше, ир’Иллаинис.

Многие вожди кланов и главы родов поддержали того, кого соратники называли Вороном Севера; лишь Змеи, верные своему обыкновению проверять и взвешивать, до поры хранили молчание. И Хонахт ир’Иллаинис принял волю Совета, однако не оставил надежды достичь согласия с утаради. Не раз тайно и явно пытался он отправлять посланников, дабы говорить с ними, но исход был всегда одинаков…»

(Из «Летописи Семи Сокровищниц»)

— Мы защищаемся! Чем ты недоволен теперь?

— Именно этим. Ты всё ещё надеешься договориться с теми, кто убивает наших детей и разрушает всё, что мы создаём.

Хонахт поднялся. Навис над молодым Вороном, тяжело опираясь о край столешницы.

— Это ты хочешь всё разрушить! Хочешь, чтобы мы начали войну с людьми, такими же, как мы сами. Чтобы мы стали убийцами.

— Нет. Я не хочу, чтобы мы пахали землю и пасли скот под охраной воинов. Чтобы превращали наши города в крепости. Чтобы жили в вечном страхе перед нападением, ходили с оглядкой, пугались теней и шорохов. Чтобы запирались ночами в домах, выставляли дозоры, страшились даже и среди бела дня отпустить ребёнка в лес. Страх будет убивать нас вернее, чем ножи и копья утаради. Страх преградит нам пути из этой земли и закроет другим путь к нам. Страх посеет в наших душах подозрения и недоверие. Ты не хочешь проливать кровь? — но наш народ будет истекать кровью годами; десятилетиями; веками. Закон Костров не спас нас. Защищаясь, мы обречём себя на медленную гибель.

— Твоими устами говорит месть, Ворон! Твоя сестра…

Рагиррит по-птичьи склонил голову; пристально посмотрел на Хонахта. Словно оценивал.

— Ты напрасно заговорил об этом, Хонахт ир’Иллаинис. Но я отвечу. Скажу, что ещё несколько лет назад ты, возможно, был бы прав. Я скорблю о судьбе сестры и гибели друга. Я не забыл их. Но сейчас хочу только одного: чтобы никого больше не коснулось это горе.

Усмехнулся уголком губ, вспоминая:

— А вороны никогда не лгут.

Бревенчатый дом на высоких сваях был покрыт резьбой: среди странных символов можно было различить фигуры зверей и птиц. Одна, самая большая, крестом распахнула крылья над входом, и Бъёрран невольно вздрогнул, рассмотрев грубо вырезанного ворона с глазами из красных камней: словно угли или стылая кровь.

Внутри были черепа. Десятки скалящихся черепов подростков и взрослых: рыжие блики факелов скользили по отполированной, натёртой воском желтоватой кости, тонули в глазницах.

— Дайте им достойное погребение, — приказал Ворон. — Сожгите всё.

— Почему… — облизнув пересохшие губы, выговорил Бъёрран, — почему ты думаешь, что это наши?

— Зубы, — коротко ответил Рагиррит. Ещё раз оглядел дом. Вышел.

Ворон прав, подумал Бъёрран. У утаради зубы часто скверные, тёмные; но, что важнее, их мужчины подтачивают клыки, а некоторые — и резцы. Ворон прав, это наши. Те, кто сражался и умер в бою: от подростков до стариков. Женщин и детей здесь нет. Они не для того.

Как он заходит в эти дома? — потом часто спрашивал себя Медведь. Глядя в пустые глазницы — думает ли каждый раз о том, что среди этих черепов может быть череп его друга? Одного из его соратников? Как он живёт с этим?

У самого Медведя война не отняла никого, и иногда он чувствовал себя виноватым в том, что беда обошла его. Нелепое ощущение, но поделать с собой он ничего не мог. И ещё ему не давал покоя ворон, распахивавший крылья над входом в каждый дом черепов.

Бъёрран не решался заговорить об этом с Вороном Севера.

…В этом логове не было ни женщин, ни стариков, ни детей. Так лучше — особенно когда в отряде двое новичков. Когда, казалось, всё было кончено, под шатром еловых лап еле заметно шевельнулась ещё одна тень. Айаннир вскинул было лук, но Рагиррит придержал его руку.

— Почему? — серые глаза Сокола сейчас казались сухими и тёмными. — Ты что, пожалел его?

— Пожалел?.. — Рагиррит усмехнулся, видимо, усмотрев в словах Сокола одному ему понятную шутку. Обернулся к воинам:

— Приберите здесь. Потом — «волчий привал». Времени мало. К рассвету… да, к рассвету начнётся снег. Надо спешить.

Землянки утаради — хорошие могилы.

— Там женщина. Она из наших. Хочет говорить с предводителем…

Заминка в голосе Бъёррана стала понятна мгновенно, как только женщину привели к Рагирриту. Она была беременна, под вытершимися шкурами сильно выпирал округлившийся живот. Смотрела, высоко вздёрнув подбородок, с вызовом, но под взглядом Рагиррита растеряла всю свою уверенность.

— О чём ты хотела со мной говорить, т’айрэ-мэйи, дочь Ворона?

Женщина трудно сглотнула, комкая на груди бурый вытертый мех безрукавки. Не ждала, может, что с ней заговорят так мягко. Не ждала слова «сестра». Отвыкла.

Рагиррит пристально рассматривал её. Ириа-Коррх была совсем молода — должно быть, моложе даже его сестры, пропавшей годы назад. Трудно было сейчас сказать наверняка. Ещё она была красива — несмотря на загрубевшую обветренную кожу и спутанные волосы, несмотря на синяки, болезненную худобу и затравленный взгляд.

— Тот, кого ты отпустил… — собравшись с силами, заговорила наконец. — Они убили его. Выслушали — и убили. Сказали, что он заражён колдовством. Прости. Он был совсем мальчишкой. Ты хотел, чтобы он выжил?

— Я хотел, чтобы он добрался до селения. Чтобы оставил для нас след. Чтобы рассказал о том, что видел. Остальное мне безразлично.

— Они боятся вас. Называют — морраугх. Говорят, смерть слетает молча, на чёрных крыльях. Удивляются, почему вы… почему вы не… — не смогла выговорить; вдруг побледнела до зелени.

— Потому что не питаемся падалью, — жёстко ответил Рагиррит. — Ты научилась понимать их язык?

— Да… он похож на наречие ирайни-Коррх, но грубое, как будто очень древнее, — торопливо ответила женщина.

— Вот как, — Рагиррит умолк надолго. Спохватился:

— Зачем же ты стоишь? Сядь. Как вышло с тобой?..

У женщины задрожали губы.

— Я хотела убить себя. Мне не дали. Со мной была Айанни, она сумела как-то распутать веревки, пыталась бежать. Она… Её… Я хотела жить. Потом хотела убить плод. И — не смогла. Дети… их дети не рождаются чудовищами. Я надеялась…

Всхлипнула. Сжала рукой горло, опустила веки. Когда снова открыла глаза, они были сухими.

— Тебе неприятно касаться меня? — спросила тихим, ломким голосом.

— Нет. Боялся причинить тебе боль.

Женщина кивнула, а потом внезапно ткнулась ему в плечо, застыла так, окаменев. Рагиррит обнял её свободной рукой. Она обмякла; снова всхлипнула.

— Ничего больше не бойся. Мы отвезём тебя домой…

— Нет, — голос женщины звучал глухо. — Не вернусь к ним… такая. Лучше оставьте здесь. Если они думают, что я умерла, пусть так и будет.

— Хорошо. Я знаю, что делать. Будешь жить в башне Воронов. А с семьёй — может, передумаешь потом. Оставишь его?..

Женщина ничего не ответила, только сильнее вжалась лбом в чёрную шерсть плаща.

Он всё понимал. Он видел отчаянье Совы, видел бесплодные попытки договориться с теми, с кем говорить было невозможно. Понимал, почему Хонахт не оставляет усилий. Не раз раскаивался в том, что не утаил от Совета нового знания о языке утаради. Смотреть на то, как раз за разом вождь бьётся о стену глухоты, ненависти, презрения и страха — теряя покой, теряя людей, но не надежду, — было невыносимо. Это было нелепо. В этом было что-то высокое; обречённое.

За эту наивность и упорство Вороны Севера расплачивались кровью.

И всё-таки Рагиррит понимал Хонахта.

«Война продолжалась, всё более яростными и многочисленными становились нападения утаради, хотя им не удавалось больше уклоняться от открытого боя. И вновь созван был Совет, последний за эти годы, и на нём Ворон Севера назвал цену мира. Долго молчали вожди; ибо, хотя война и ожесточила сердца многих, слишком страшным казался предложенный Вороном путь.

И Хонахт ир’Иллаинис сказал: чёрным будет тот день, когда отступим мы от путей Твердыни.

Но Ворон Севера ответил ему: чернее будет день, когда, не желая отступить от старых путей, примем мы дорогу страха и вечной войны.

И Хонахт ир’Иллаинис сказал ещё: забыв о милосердии, мы станем убийцами, подобными ирхи и диким зверям.

Но Ворон Севера ответил: когда стая волков режет твой скот, ты не являешь им милосердия, и из сострадания не обрекаешь на голод своих внуков, и детей своих не отдаёшь им в пищу. Отчего же хочешь, чтобы ныне мы поступили так?

На том Совете впервые возвысил голос вождь Змей, Айкиир эр’Ийиру; и слово его было последним. Он призвал предводителей кланов и родов отдать Ворону всё, что понадобится ему и его соратникам. И на время Ворон Севера стал главой Совета, и более никто не противился его воле…»

(Из «Летописи Семи Сокровищниц»)

— Мы согласились с тобой. Отомстили за кровь наших братьев. Отбросили утаради от Сокровищниц. Больше года не было ни одного нападения. Мы показали, что сильны — как того хотел ты. Нам удалось решить дело малой кровью. Зачем тебе потребовалось созывать Совет?

— Затем, что ты снова ошибаешься. И я даже не о том, что ты хочешь заключить мир с теми, кто приносит людей в жертву и поедает людскую плоть, — слова были сказаны: слова, которые все прочие избегали произносить вслух. — Ты ошибаешься потому, что кровь и пламя души, покидающей тело — это сила. Это знали ваши жрецы до прихода Иллаинис; знали и наши шаманы. В основе сильнейшей магии, способной менять мир, лежит кровь. Жертва. Неужели ты думаешь, что те, кто веками жил так, откажется от своих путей в обмен на наши знания? Этот отравленный источник не засыпать, вновь и вновь будут появляться те, кто пожелает купить благополучие, власть и силу кровью жертв. Милосердие — благо, но бешеному волку или медведю-шатуну никто не являет милосердия; никто не пытается договориться с ними. Пойми, это не спор о меже, который может разрешить мудрый судия. Речь не о возмездии, не о милосердии: о нашем выживании.

— Любой ценой?

— Цена высока. Но, если не станет нас, значит, напрасно отдал свою жизнь Тано; напрасно погибли наши братья и сестры.

И твой отец, — мог бы прибавить Рагиррит. Но не сказал этого.

— Это выбор между жизнью и долгим мучительным угасанием. Если отступимся, страх и бесконечная война пожрут всё, что мы должны были сохранить и приумножить, — продолжил Ворон. — Решайте. Цена вашего выбора — жизнь ваших детей. Я и те, кто идёт за мной, готовы принять тяжесть этого решения; перед собой, перед вами, перед нашим прошлым и будущим готовы держать ответ. Къелл-дэи эртэ, къелл-дэи аллу — перед очагом, домом и жизнью.

Рагиррит умолк, но остался стоять, глядя поверх голов вождей. Никто не решался нарушить это молчание. Понимали, на что обрекает себя и тех, кто следует за ним, Ворон Севера.

Наконец, поднялся Айкиир эр’Ийиру, тёмным немигающим взглядом глядя в лицо главе Совета.

— Ворон прав, — прозвучало неожиданно чисто и напевно. Айкиир редко говорил на Советах, вожди успели забыть, как звучит голос Змеи. — Я скорее доверюсь его прозрению, чем твоей надежде, ир’Иллаинис. Ты стоишь на развалинах Твердыни, не решаясь шагнуть вперёд, не оглядываясь назад. Ты хотел бы забыть, что все мы были подобны утаради. Но никакое знание не бывает постыдным. Если ты отнимешь имя у камня, он не перестанет преграждать тебе путь; и, забыв о том, что в чаще таятся дикие звери, ты не спасёшься от их нападения.

Хонахт хотел что-то возразить, но жестом столь же тихим и плавным, как и его речь, вождь Змей остановил его.

— Ты хотел сказать, что мы стали иными — а значит, и для них открыт этот путь, и твои усилия не тщетны. Это было бы исиной ещё несколько десятилетий назад, когда мы были детьми Твердыни и жили под защитой чёрных крыл; когда мы были сильны, и у нас было время; когда сами мы были Твердыней. Но ты ошибаешься сейчас, когда мы стали народом Исхода: уязвимым, ещё не обретшим надёжного пристанища и не успевшим залечить раны. Напрасно я позволял себе надеяться там, где надежды не было, а тебе — упорствовать в заблуждении, рождённом благими намерениями. И сейчас повторю: Рагиррит эр’Коррх прав.

Когда государь Зелёных гор, среди людей Севера носивший имя Асекоррх, узнал об этом совете, он сам поднёс вождю Воронов бесценный дар: секиру, выкованную предками короля гномов века назад. Остроклювый ворон распахивал крылья на синеватой стали. Она тебя ждала, сказал король. Твои глаза зорче прочих, потому и бремя твоё тяжелее. Пусть «воронова сталь» поможет тебе: как и ты, она не умеет лгать.

Гнев Севера был холодным. Холоднее зимней ночи. Лишь теперь, после многих лет попыток решить дело миром или хотя бы малой кровью, Совет признал правоту Ворона, и собранное им войско обратилось в ледяной буран, не умеющий щадить, в струи позёмки, просачивавшиеся в малейшую брешь. В селениях утаради не оставалось тех, кто был способен держать в руках оружие. Уходите, говорили Вороны; покиньте эти земли навсегда и забудьте путь назад. Или оставайтесь и примите новый закон, негромко вторили им Змеи. Забудьте вкус крови и станьте нами. Иного спасения вам не будет.

Да будет так, — соглашались вожди кланов и родов.

Золотоглазый старик сидел один в зале Совета, в прохладном сердце Жемчужины. Смотрел перед собой: на свои тяжелые, всё ещё сильные руки. На столешницу морёного дуба с искусной инкрустацией: Волк и Сова, Росомаха и Рысь, Змея, Медведь и Ворон, и знаки младших родов — Ласки, Олени, Соколы…

Старик молчал.

«То время названо годами Отмщения; о нём говорят скупо — известно лишь, что страшнейшую работу войны исполняли те, кого готовил эр’Коррх в башне Воронов, те, кто сам вызвался идти за ним и по доброй воле возложил на себя тягчайшее бремя. Известно также, что таких было не много, прочие же знали лишь открытую войну, знакомую народу Севера со врёмен Твердыни. И утаради были истреблены, и селения их преданы огню; немногие выжившие бежали на восток и более никогда не тревожили землю Сокровищниц…»

(Из «Летописи Семи Сокровищниц»)

Из землянок выползали женщины. Старухи и молодые. Тащили за собой детей. Поскуливали от страха, боялись поднять глаза, взглянуть прямо в лица морраугх. Потом одна, решившись, подтолкнула вперёд, к убийцам, почти не видным среди теней леса, годовалого малыша. Другая оставила спеленатого в шкуры младенца на незримой черте, разделявшей утаради и северян; поспешно, на коленях, отползла назад. Третья. Четвёртая…

Старуха что-то крикнула хрипло и пронзительно.

— Говорит, заберите их, — перевел Бъёрран. — Говорит, дайте нам уйти и возьмите выкуп. Жертву. Говорит, хорошее мясо, сладкое.

Оцепенение, охватившее северян при этих словах, старуха восприняла по-своему: с неожиданной силой толкнула вперёд стоявшую рядом с ней молодуху с младенцем на руках — так, что та упала в снег на колени прямо перед Айанниром.

— Говорит, берите её тоже, — ровно и буднично перевел очередной вопль старухи Бъёрран.

Молодуха уже протягивала воину хнычущий свёрток из шкур. Айаннир наклонился, бережно принял младенца, заглянул в сморщенное плачем личико — и вдруг, коротко, изумлённо вздохнув, начал опускаться на колени в снег, заваливаться назад, так и не выпустив своей ноши, а женщина, вскрикнув высоким резким голосом, даже не попытавшись выхватить ребёнка из рук воина, бросилась прочь, в лес.

Тяжёлый метательный нож ударил её в спину, навсегда уложил в припорошенную снегом слежавшуюся листву.

Тень выступила из вечерних теней. Предводитель убийц.

— Тот, кто поднимет руку на морраугх, умрёт, — слова наречия утаради падали в снег тяжёлыми медленными каплями крови. — Уходите прочь. Морраугх забирают ваших детей. Дети будут жить. Они никогда не станут вами.

Сказал — и снова растворился в тенях. Несколькими мгновениями позже прогалина опустела.

— Что Айаннир?

Бъёрран тяжело опустился на ствол поваленного дерева. Покачал головой.

— Нож вошёл под рёбра, — ответил. — Сама рана не была смертельной, но… Полагаю, это анхоран и яд болотной гадюки. Бледность, судороги, потемневшая кожа вокруг раны… — он говорил ещё что-то, видимо, чтобы просто не молчать; Ворон не слушал его, занят своими мыслями, но и не прерывал. Наконец, Бъёрран с явным усилием остановился. Потом:

— Ты тоже знаешь их язык?

— Да.

— Ты не говорил.

— Не хотел.

Бъёрран не уходил. Не знал, зачем остаётся рядом, всё ещё потрясённый тем, что увидел всего несколько минут назад. Он, старший в отряде, хорошо помнил Твердыню. Когда Тано отсылал их прочь, Бъёрран понял, почему иртха иногда называли его хасса улахх-хар. Такое лицо было у Тано: как воплощение жестокой ледяной ночи. Такое лицо было у Рагиррита. Только из глаз Ворона на миг плеснула страшная, ледяная, беспримесная ненависть: казалось, самый взгляд этот способен убить.

Бъёрран отвернулся. Невозможно было смотреть. Смерть стояла перед ним — облачённая в ночь, в острой алмазной осыпи нетающего снега. Смерть, не умеющая ни щадить, ни прощать, ни отстранять с пути, ибо ей вéдома только одна, последняя справедливость.

Никогда — ни прежде, ни после, — не видел Бъёрран у Рагиррита такого лица. Таких глаз. До конца жизни помнил об увиденном; до конца жизни молчал, не зная, можно ли говорить о таком. Просыпался иногда среди ночи, когда в сновидениях зима Отмщения смотрела на него непроглядно-чёрными глазами Ворона Севера, и долго ещё лежал без сна, вспоминая слова, которые хотел и не осмелился сказать своему вождю.

Ты стал — его отражением, тенью его, Рагиррит эр’Коррх.

Бъёрран вспоминал лицо того, кто навсегда остался его вождём — и видел в нём отголосок иной воли, иной решимости и обречённости. Видел продолжение пути.

Сменялись чувства, переполнявшие его: гордость и горечь, печаль и надежда.

Не было лишь одного. Страха.

«Так в двадцать четвёртый год от Исхода завершилось время, называемое годами Отмщения; и многим казалось, что окончилась бесконечная ледяная ночь. Тогда вожди, и первым среди них — сам Хонахт ир’Иллаинис, предложили Ворону стать новым главой Совета. Лишь молодой Сокол назвал иное имя; ибо, сказал он Ворону, ты — человек войны, ныне же наступает время миру, время насаждать, врачевать и строить, сшивать и сберегать. На то ответил Ворон Севера: твои слова справедливы. Не только главой Совета не могу оставаться, но и в Совете без зова не появлюсь я больше никогда. Пусть Даран Кийт-ир ведёт вас, а Эйрит эр’Коррх станет голосом моего клана…»

(Из «Летописи Семи Сокровищниц»)

И Хонахт ир’Иллаинис созвал вождей и глав родов на новый Совет, который должен был стать для него последним.

— Ты был прав, Рагиррит эр’Коррх, — он не смотрел в лицо Ворону. — Ты был прав, а все мы ошибались. Я ошибался. Моё время прошло. Кланы Севера должны избрать нового вождя. И я говорю своё слово за тебя, Ворон.

— Я назову другое имя. Пусть нас ведет Даран Кийт-ир, — поднялся со своего места ясноглазый Сокол. — Да не увидишь ты в этом обиды, Рагиррит эр’Коррх, но ты — человек войны, ныне же наступает время миру…

Ворон не шевельнулся. Так и сидел неподвижно, прикрыв глаза. Спор вождей не затрагивал его: огибал, как речной поток — тёмную скалу. И только когда он понял, что чаши весов неумолимо склоняются в его пользу — встал, одним этим заставив умолкнуть всех.

— Мы оба — птицы, Даран Кийт-ир, но сын Сокола прав: ночь позади, а ястреб лучше видит днём.

— Вороны летают и днём, и ночью, брат, — Ястребу было неуютно под странно рассеянным взглядом седеющего воина.

— Нет, — вымолвил Рагиррит.

— Ты сказал: мы принимаем тяжесть этого решения…

Зодчий Тъеннор замолкает. Он сам вызвался говорить с Рагирритом, и вот — не знает, как продолжить.

Ссутулившись, сидит Рагиррит, воронова секира у него на коленях. Кажется, непроглядно-чёрные глаза всё ещё смотрят в ночь — в ледяную тьму Зимы Отмщения.

— Да. Мы носим в себе войну. Мы сделали то, чего не доводилось делать никому. То, чему нельзя учить. Мы исполнили свой долг, но среди людей нам не место.

Молчит — долго. Молчит и его собеседник. Осознав, как можно было его понять, Ворон усмехается:

— Ни я, ни мои люди не собираемся до срока обрывать нити. Найдётся и нам дело. Будем жить в башне Воронов: служить, защищать, обучать искусству боя. Нескоро наступят времена, когда окончены будут все войны; до той поры наши знания будут нужны людям. Стражами Севера станем — мы. А вы — вы присылайте к нам тех, кто готов носить меч и «коготь ворона». Будут учиться вместе с нашими воронятами.

— Ты не спрашивал Совет об этих детях.

— Мне не нужно одобрение Совета! — впервые Рагиррит повышает голос. В его словах Тъеннору слышится тень гневного презрения и страшной, смертельной горечи. Миг всего — и снова голос Ворона звучит спокойно:

— В башне Воронов решаю я. Война оставила достаточно сирот. Эти дети — наша кровь, и нашей кровью они выкуплены. А молчать Вороны умеют; так пусть молчат и все прочие.

После, через годы, когда темноглазый Айаннахт захочет узнать о своих родителях, Ворон ответит ему: твоя мать умерла в годы Отмщения. Воин, державший тебя на руках, погиб, чтобы жил ты.

И это будет правдой.

«Так завершилась история первой и последней войны, которую довелось изведать Северу со времён Исхода: войны, о которой не слагают баллад и не любят говорить, хотя и не забывают о ней. Больше о том, что было в те годы, откроет для себя лишь тот, кто знает, что ищет и какое имя назвать».

(Из «Летописи Семи Сокровищниц», составленной Вейри эр’Ийиру из клана Змеи в году 380 от Исхода)

Два тысячелетия спустя золотоглазый странник с именем древнего вождя спросит у хранителя башни Воронов: почему вас называют Чёрной Стражей?

Воин в зелёном и коричневом, цветов леса, пожмет плечами. Таков обычай, ответит. Чтобы почтить память воинов древней Твердыни, носивших чёрное.

А почему вы называете учеников воронятами? — ещё спросит золотоглазый.

Говорят, что первым наставником Стражей был человек из клана Ворона, ответят ему. Мы храним секиру, подаренную ему королём гномов Зелёных гор. Хочешь посмотреть?

Вот и всё, Рагиррит эр’Коррх, Ворон Севера. Вот и всё.