ЗЁРНА: Север

I. Вождь

588 год Первой Эпохи — 24 год Второй Эпохи

Кому как не мне знать, что значит прикрывать отход? Трудно выжить, иногда — почти невозможно. Но всегда есть надежда — пусть крохотная, не больше зёрнышка степного мака.

Мы уходили. Они — оставались. Оставался отец; впервые за все годы после смерти младшего я видел его таким спокойным. Таким гордым. Он словно помолодел; до сих пор мне казалось, что эти слова годятся разве что для повести о не-бывшем, а вышло — правда. Одним из последних я присоединился к своему клану. Я видел их всех, тех, кто оставался; не понимая — смотрел в их лица. Это, наверное, звучит высокопарно и неестественно, но у меня нет других слов: они были как боги из наших древних легенд. Спокойствие, сила и свет. Словно уже сделали шаг в Небесный Чертог. В их глазах сияло небо. Невозможно было смотреть. Впервые тогда я подумал о том, что они все умрут — хотя кому, если не мне, знать, что значит прикрывать отход? — всегда есть надежда остаться в живых, пусть крохотная, как зёрнышко мака.

И он был — как бог. Сила была в нём: сила жить, сражаться — умереть. Он почти ничего не говорил в эти последние дни, но и взгляда было достаточно. Все они знали что-то, неведомое мне, и это неведомое давало силу их руке, цену их жизни и смерти.

Всё не то. Пустые слова — как стёртая медь, нелепы и дёшевы. Но какой воин Слова взялся бы передать такое — у кого хватило бы дара и сил?

Они были — как легенда. Уходящая легенда, которой — не дотлевать детскими сказками: вспыхнуть ярким пламенем.

Зря я задержался. Они шутили и смеялись, обсуждали, спорили; они были, вроде бы, совсем такими, как обычно — но между нами пролегла незримая граница. Грань. Между ними и мной. Между жизнью и предсмертием.

Всё было решено, путь был мне известен, проторён теми, кто ушёл на восход прежде нас. Крылатые вестники незримыми нитями связывали ушедших и оставшихся. Мы догадывались о том, что уходящие покидают эти земли навсегда; мы только не знали, что и для оставшихся отмерен свой срок.

Там нас ждали селения и возделанные поля, там возводился удивительный, невиданный город, рождённый мыслями и трудами двух народов. Но никому не хотелось верить, что дороги назад не будет. Вопреки очевидному, даже много лет спустя нас не оставляла мысль, что новый очаг — это лишь на время, что мы ещё вернёмся.

Та просьба, равная приказу, с которой он обратился к Совету вождей четыре года назад, перестала казаться непонятной и неоправданной. Мы не привыкли действовать без объяснений, по одному лишь повелению — но сейчас я понимаю, почему именно так он поступил, едва ли не единственный раз воспользовавшись правом, которого не было более ни у кого в мире. Ропща, мы исполняли тогда его волю; сейчас — повиновались в молчании. Отцы перед битвой тоже стремятся укрыть своих детей от войны: начни они объяснять — дети воспротивятся, станут рваться в бой. Сгорят в нём. Трудно взрослому смириться с тем, что его так же оберегают от беды. Невыносимо смириться; необходимо. Мы позволили ему и тем немногим, кто остался с ним, шагнуть в бой. В смерть. Нам досталось иное бремя: будущее было за нами, тысячи и тысячи жизней. Судьба нашего народа. Но я, живой, остаюсь виноватым перед ними — мёртвыми. Сколько бы я ни сделал, всё будет мало, чтобы оправдать их дар.

Когда он призвал меня к себе, никто ещё не говорил о войне. До высадки Валинора оставались считанные недели, но я, конечно, не мог об этом знать. В малом покое, где сквозь стрельчатые окна падал предвечерний свет и горели бледные звёзды светильников, ожидая его, я изучал разложенные на столе карты. Помню, удивился их подробности, — подумал, что вычерчены они в тишине Книжного чертога, оттого особенно странно смотрелись на них торопливо сделанные пометки: источники, редкие поселения, места, удобные для привалов… Кое-где первоначальные отметки были выправлены и перечёркнуты. Дальними землями я не грезил, но, разглядывая карты, поймал себя на том, что представляю себе эти горы и равнины, леса, болота и холмы так ясно, словно уже видел их воочию.

Я так увлёкся, что не сразу заметил, как он вошёл.

Никогда он не казался мне бóльшим человеком, чем в этот миг. Властителем, чья воля способна победить усталость, слабость и сомнения. Никогда он не казался мне — настолько не-человеком. Белое пламя Севера. Такой он был. Огонь и сталь, серебро и лёд. Свет, сияющий сквозь телесную оболочку. Я долго потом пытался подобрать слова — и, вижу, не преуспел. Одно могу сказать: если бы я верил в богов, то представлял бы их именно такими.

И именно тогда, глядя на него, я осознал то, что не позволял себе понять: эти карты были для меня. Для нас. Это был путь Исхода, подготовленный не год, не два — десятки лет назад. И, значит, он знал о неизбежности нашего будущего. Знал ещё тогда, когда я лазил по деревьям за орехами и дикими яблоками. Знал и готовился: без суеты и спешки, в уверенности, что — успеет.

Это, наверное, бред, но до сих пор мне становится холодно от одной мысли о том, что он предвидел и собственную свою смерть, может, с точностью до дня и часа, и готовился к ней так же неспешно и тщательно. Наверное, я многого не понимаю. Наверное, всё не так. Ведь он же бессмертен, его нельзя убить! — что за чушь лезет мне в голову? Не время сейчас для таких мыслей, но бессонница не отступает, не отстаёт, навязчивая, и не думать я не могу…

Он посоветовал не забывать о тех, кто не вернулся. Он сказал: возможно, это означает опасность для всех нас. На мгновение, на три биения сердца меня обмануло это — для нас; но он просто оговорился, привыкнув за века не разделять «я» и «мы».

Это опасность, говорил он; какая именно, я не знаю, но вы должны быть осторожны. Вам понадобятся воины. Не следует забывать об охране. Не следует рассредотачиваться и распылять силы. Считайте, говорил он, что новые земли — это Пограничье. Я не всеведущ; слишком много времени прошло с тех пор, как я бывал там, и многое могло измениться. Здесь вы жили в бóльшей безопасности; вы привыкли к ней. Там — всё будет иначе. Тебе и другим вождям кланов нужно помнить об этом.

Война не пойдёт за вами, говорил он; об этом я уже позаботился. Возможно, сделанное окажется ненужным — но цена беспечности была бы слишком высокой. Те, кто станет преградой между вами и войной, будут ждать. Они это умеют. Пока не минет угроза; пока вы не обретёте новый дом.

Но помни: вы должны быть вместе, сказал он. Две части одного народа. Моего народа, сказал. Был в этом какой-то сумрачный вызов. Я никогда прежде не слышал от него таких слов.

Я не исполнил его воли. Не успел, не сумел или невозможно было это — уже не важно.

Он ничего не стал объяснять. Наверное, я должен был всё понять сам. А я чувствовал себя мальчишкой-подростком: помню, всё время думал о том, что нужно всё запомнить, как можно точнее, нужно записать это всё — и стыдился. Было в этом что-то от юношеской восторженности, вовсе не подобающей мужчине, которому скоро перевалит за полвека. Наверное, это было заметно, потому что он вдруг замолчал, усмехнулся грустно, уголком губ, а потом сказал: твой отец остаётся со мной. Ты теперь вождь. Ты — настоящее, и за тобой — будущее; я — прошлое, ирни. Ну, иди уже; иди.

Стыдно сказать: я тут же бросился записывать наш разговор, и вовсе не для того, чтобы не забыть его наставления. Он как-то сказал, что письмена позволяют коснуться сло́ва рукой — и мне захотелось именно так сохранить его слова. Хотя тогда я не верил в то, что мы не встретимся больше никогда. Не слишком хорошим вождём оказался я, видно: о сути нужно было думать. Но суть сама напомнила о себе — и, может, не так уж плохо, что мне тогда хотелось сохранить живое слово.

Я собрал все карты и доклады разведчиков: потом это сослужило добрую службу летописцам клана Ийиру, записывавшим рассказ о годах Исхода. Но было там ещё несколько листков — краткие личные заметки, которым я тогда не придал особого значения. Теперь знаю: зря.

«…Асгенар не вернулся. Первые два-три дня мы особо не беспокоились: мало ли, что могло его задержать — тем более, что он часто увлекался, заходя дальше намеченных пределов. На четвёртый день решили отправиться на поиски. Эйнир вдруг вызвался вести. Видящим в полном смысле слова он не был никогда — говорил, что к нему просто приходят сны, а сны слишком часто бывают путаными и смутными. Но сейчас он был уверен в себе более чем когда-либо на моей памяти.

Всего полтора дня ушло на то, чтобы найти эту прогалину. Я учуял кровь сразу, ещё до того, как увидел бурые пятна и сломанные ветви. Здесь был бой насмерть. Эйнир сказал, что теперь уверился: Асгенар мёртв. Лицо у него при этом было не бледным даже — каким-то зеленоватым. Я спрашивал, что с ним, а он твердил только одно: найдите тело. Мы послушались, но долгие поиски не дали результата. Обыскивать весь берег реки, преградившей нам путь, у нас не было времени.

Эйнир говорит, его сны стали слишком отвратительными, чтобы рассказывать, но кое-что всё же открыл мне. Он ни в чём не уверен, его видения сейчас на грани невозможного и спутаны, как нити в руках неопытной пряхи. А всё же нет в Арте существа, подобного человеку, ибо человек способен на деяния величайшей любви, доблести и благородства, на высочайшее самоотречение, которое изумило бы даже ах’кьалли; но способен он и на поступки столь безумные, низкие и бессмысленно-жестокие, что даже ирхи ужаснулись бы.

Достоверно сказать могу только одно: в этих лесах и чащобах живут, и утаради следует остеречься. Место происшествия я отметил на карте, хотя и расположено оно в нескольких днях пути от намеченной дороги…»

Есть ли смысл сейчас вспоминать свои ошибки? Есть ли смысл обдумывать решения, которые я мог принять — но не принял? Быть может, я и вправду ошибался, пытаясь ни на шаг не отступать от путей Твердыни; быть может, настали иные времена, а я не способен принять их, цепляясь за память об ушедшем навсегда. Быть может, прав эр’Ийиру: я стою на развалинах Аст Ахэ, не желая оглянуться назад, страшась шагнуть вперёд.

Из разведчиков, которых я запоздало отправил на поиски тех, кто должен был стать нашей защитой от преследователей, двое вернулись ни с чем, третий же исчез. Возможно, мне стоило обратиться за помощью к Ворону, но я по-прежнему не могу заставить себя говорить с ним.

Я устал от тщетных попыток. Моё время уходит. А с ним уйдут и сомнения.