ИЗБРАННИКИ: Тар-Минъятур

534 год Первой Эпохи — 442 год Второй Эпохи

Я собирался его убить. Разумеется.

Нет, я вовсе не забыл своей клятвы, данной там, на тёмно-серых от влаги камнях Гавани: клятвы привести свой народ в землю, не знающую войн и зла. Но всё это, думалось мне, будет когда-нибудь потом. Да и убийство придётся отложить: не справиться шестилетнему мальчишке с опытным воином, пусть и одноруким. «Расплата ступает неспешно», — говорил Дирхавел. Он был мёртв теперь — как и сумрачный мамин телохранитель Торборон. Когда-то это казалось мне смешным: от чего ему было хранить маму — её же любят все… Больше я не смеялся. Нянюшка — однорукий позволил ей поехать с нами, — рассказывала, что мама не погибла, что Морской Владыка обратил её в чайку, не дал сгинуть в волнах. Я ей не верил. Я не любил чаек.

Быстро перестал звать старшего из наших пленителей «одноруким» — даже в мыслях запретил себе, вспомнив: Эрхамионом называли моего прадеда, того, кто принёс Камень из мрака Ангбанда. Да и чести нет в том, чтобы раз за разом напоминать калеке о его увечье. Феанарион показалось гораздо лучше — может потому, что тень пробегала по его лицу всякий раз, как он слышал это слово. Детская месть: я нащупал, учуял что-то, жалом слепня язвившее моего врага — и при этом меня нельзя было уличить даже в непочтительности.

Он терпел долго. Годы.

Однажды сказал: хочу поговорить с тобой, Элероссе Эарендилион.

Как мало я знал, оказывается — полагая, что знаю всё! Впрочем, в этом я был не одинок.

Будь то друг или враг, запятнан иль чист,

Моринготто отродье иль светлый Вала,

Элда ли, майя, Пришедший Следом —

Из Смертных, в Эндорэ ещё не рождённый…

Мы не хотели, говорил Майдрос. Я пытался отказаться от исполнения Клятвы — после того, что было в Дориате; после смерти братьев… Я не знаю, что сказал, что сделал бы; но мы пришли не с войной. Наверное, я повторил бы слова отречения перед твоей матерью, Элероссе Эарендилион; я не знаю. Не знаю. Это была случайность — не выдержал кто-то, и мы не сумели остановить… Близнецы первыми поняли — они мало говорили, но действовали быстро, и всегда — как один, словно одна душа была у них на двоих. Ещё тогда, на борту корабля, уносившего нас из-под защиты Валар в неизвестность Покинутых земель, — ещё тогда, когда я увидел, как они стоят у борта, кутаясь в один плащ, — тогда мне показалось: в один день, в один час они уйдут в Чертоги Ожидания. Так и вышло. Я помню только, говорил он: они стояли спина к спине — кричали, пытаясь остановить воинов, ваших и наших, их голоса уже тонули в звоне стали — и, знаешь, впервые я не мог их различить. Они были совестью нашей, молчаливой совестью, которая не заговаривает первой — ждёт, когда ты сам решишься взглянуть ей в глаза. Они были нужны всем нам много больше, чем мы могли себе представить. Но в бою в глаза не смотрят. Они стояли спина к спине, а потом один из них упал, и второй обернулся, непростительно, нелепо открывшись — обернулся, словно ледяной ветер вдруг ударил ему в незащищённую спину. Потом… потом мне стало всё равно. Они умерли, и мне стало всё равно.

Он смотрел на меня воспалёнными запавшими глазами. Понимаешь, — говорил, заглядывая мне в лицо, — ты понимаешь…

Чего же не понять? — ответил я. — Случайность. Вы, детки, случайно сиротками остались. Всё понятно!

Он не ответил. Смотрел ещё несколько мгновений, потом поднялся и ушёл.

Чего ж тут не понять.

Мне не стыдно было тогда. Наверное, потому, что он заговорил о Близнецах. Я почувствовал эту брешь в броне — и ударил, не задумываясь, со всей внезапной озлобленностью, со всей болью своего начинающегося одиночества. Потому что не теперь, а раньше, много раньше — по одной, неприметно — начали рваться нити, связывавшие меня с моим братом-близнецом. Говорят, так не бывает. Говорят, даже разлучённые, близнецы продолжают чувствовать и видеть мир одинаково. Не знаю. Почему-то у нас не так сложилось. Медленный разрыв, не причинявший даже боли — только неловкость, которую всегда приносит с собой усиливающееся отчуждение между некогда близкими существами. Плохо мне было, вот что. И это «плохо» я выместил на том, кого винил во всех наших несчастьях — как умел, жестоко и безоглядно, по-человечески: не задумываясь. Словно на Враге. Сравнение, пришедшее позже, было верным — настолько, что и теперь я, навсегда запомнив, не смею до конца осознать его истинности.

После этого разговора я избегал его. Не только его, впрочем: мне надо было побыть одному. Обдумать всё. Понять. Это было горькое время; страшное время для меня. Иногда казалось: я чувствую на собственных плечах тяжесть двойной клятвы, которую — не преступить. Во сне Клятва обретала зримый облик, оковами ложилась на руки, и не было в мире силы, чтобы разбить эти оковы, разорвать цепи. Во сне я становился им — старшим из Феанариони, и мёртвая рука отца смыкалась на моём запястье, и невозможно было разжать эти пальцы: они врастали в мою плоть, и воля мёртвого вела меня, не давая свернуть с пути, карая за малейшую попытку отступить или хотя бы помедлить. Я просыпался с криком. Я ни с кем не мог разделить это бремя понимания; эти сны. Клятва именем Единого — это было что-то невозможное, неизмеримо высокое, непредставимое; яснее была — клятва над телом отца. Я, потерявший отца и мать, потерявший дом и родичей — всех, кроме брата, — я понимал это слишком хорошо.

Это потом пришло. Я пытался на себя примерить: смог бы — нет, не предать свою душу Вечной Тьме без надежды на возрождение и спасение; смог бы я отречься от слова, данного отцу или матери? Смог бы — предать мёртвых? Не показалась бы и мне чужая кровь малой платой за то, чтобы сохранить верность?

От Феанаро и рода его

Не спасет того, кто коснётся, скроет,

Найдя, сохранит — или прочь отринет

Сильмарил…

Я думал о Келебримборе. Куруфинвион долго жил в гаванях Арверниэн в счастливые годы их благоденствия, и не раз доводилось мне видеть его — до того, как младшего из рода Феанаро призвал к себе Верховный король Гил-галад.

Благословенна память, сохранившая всё, что я не в силах был тогда понять!..

Один только раз Келебримбор попросил о встрече с правительницей; и, будучи спрошен о причине, ответил, что хочет взглянуть на творение своего деда. Конечно, никому не пришло бы в голову позвать меня: я подглядывал, в чём и сейчас признаться неловко — а всё же не стыдно, потому что встреча эта, несмотря на её краткость, осталась одним из драгоценнейших моих воспоминаний.

Напряжённо, зверем, готовым к прыжку, застыл слева от трона Торборон; с окаменевшим лицом сидела на престоле мама. Он вошёл — лёгкий, светлый, с чуть виноватой улыбкой.

— Приветствую тебя, госпожа, — сказал, поклонившись.

Мама ответила. Долго, внимательно смотрел он на неё, и она вдруг вскинула руки отчаянным, порывистым движением — не сразу справившись с застёжкой, расстегнула ожерелье, протянула ему:

— Тебе Камень нужен, Куруфинвион? Вот — держи!..

Бережно Келебримбор принял в ладони пектораль в россыпи алмазных и сапфировых искр; смотрел долго, кончиками пальцев скользя по узорной вязи.

— Удивительный замысел, — сказал, наконец. — Красота Валинора и Смертных земель. Только таким, как ты, госпожа, подобает носить его: тем, в ком соединились лучшие дары элдар и атани. Да, удивительный замысел: небесное, отражённое в земном…

Он замолчал надолго, а потом, с улыбкой ясной и чуть отстранённой, склонив голову, возвратил ожерелье маме и простился. Торборон двинулся следом, сопровождая гостя, и когда дверь за ними закрылась, я увидел вдруг, как, стиснув ожерелье в кулаке, мама расплакалась. Камень просвечивал сквозь её пальцы, как пламя сквозь восковые стенки свечи.

Сейчас я думаю, что Келебримбор вовсе не был похож на Высокого и Лютниста; скорее, он чем-то напоминал мне отца. Молодой, светлый, лучащийся теплотой и потаённой радостью: не знаю, как сумел он пронести свою душу неомрачённой сквозь все бури и горести Эпохи. За ним, наверное, легко было идти: не потому, что он обещал власть, или величие, или победу, а просто потому, что он — был, потому что он был — свободен. Не стремился стать выше, не желал превзойти, не соперничал ни с кем, не хотел никому и ничего доказывать: просто жил в своём сейчас. Ничего у него не было: ни королевства, ни войска, ни власти, ни наследства. И не нужно было ему ничего: он просто шёл своим путём, просто жил. Просто — был счастлив.

«От Феанаро и рода его…» — слышалось мне во снах, и я видел, как меняется это открытое, ясное лицо: меркнет свет, заостряются, словно у мёртвого, черты, и глаза становятся — глазами Лютниста: запали, блестят сухо, лихорадочно… Я просыпался от своего, сквозь зубы, стона, от ожога вины, в холодном поту, и не мог заснуть уже до рассвета. Наверное, такими же все они были в Благословенной Земле: светлыми. И те трое, что пришли в Дориат, на остриях мечей неся смерть моим родичам. И Близнецы, умершие в один день и час на серых плитах Гавани.

Не клянись, сказал тогда Лютнист, и голос его прозвучал хриплым карканьем вóрона по осени. Никогда не клянись, мальчик.

Теперь я понимал его.

Когда же улеглись, успокоились мысли и чувства, тогда впервые, глядя в землю, я сказал Майдросу Высокому — родич.

А потом пришёл день и час, когда окончилась Война, на которой я не был. Наверное, потому и не ощутил ничего: ни радости, ни облегчения, ни успокоения. Важнее оказалось другое: наши опекуны, охранители и наставники, Феанариони исчезли в ночь после того, как прибыл гонец.

Я словно бы опять, теперь — во второй раз, потерял семью.

Казалось таким естественным, что теперь-то мы и должны вновь сблизиться с братом; но этого не произошло. Мы не решались говорить о том, что было у каждого на сердце. Я не был уверен в том, что он меня поймет: слишком долго думал и понимал в одиночестве. Почему молчал Элронд — не знаю. Он в то время вдруг занялся музыкой: записывал мелодии и баллады Лютниста, пытался — на удивление, успешно, — переложить их для арфы…

Я думал.

Клятва, о которой говорил Майдрос, вновь позвала их обоих — последних из Феанариони. Словно весть о вновь обретённых Камнях разбудила задремавшего зверя. Словно открылась рана, которую, казалось, уже уврачевало время. Сопоставляя всё, происходившее в эти дни — и тайного гонца, и поспешный отъезд, — я уверился: братья уехали не для того, чтобы принести к стопам Великих достойный плод покаяния. Нет: во исполнение Клятвы они отправились в путь — без прощаний и напутствий; ушли, чтобы погибнуть, коль скоро любому ясно, что им не совладать с воинством Валинора. Потому и не простились с нами. Или я ошибаюсь, полагая, что мы занимали столько места в их жизни и сердце, чтобы они вспомнили о нас — в это время? Этого не узнать уже никогда. Может быть, мне в моём неотвратимо подступающем одиночестве просто хотелось верить, что я был хоть кому-то дорог — пусть даже и тем, кто потерян для меня навсегда?..

Не только и не столько чувство потери, сколь растерянность царила в те дни среди нолдор — растерянность, питавшаяся догадками и неизвестностью. И это ещё более отдаляло меня от прочих, потому что мне казалось — один я чувствую потерю, один понимаю, что должно произойти — и знание было таким, что не стало сил поделиться им. Словно я ведал тайну, способную объяснить и оправдать — и был при этом связан словом, замкнувшим уста.

А потом в наш лагерь вновь прибыл гонец Валинора с повелением отправиться в путь нам обоим — Эарендилиони, — и всем, кто взыскует прощения Великих и возвращения в Землю Осиянную. Любопытство было, да: я хорошо помню и это, и оборотную сторону любопытства — тревогу и тоску; так бывает плащ благородной, королевской синевы по лицу расшит золотом, но подбой его — седой волчий мех, гуще и тяжелее. Я не знал Валинора, не знал, чего ждать там, куда был призван, но предощущение новой разлуки не оставляло меня. Пусть о вещей крови в моих — наших — жилах рассуждают другие; мне же о грядущих разлуках говорил опыт потерь.

Как чествовали нас, ничем не заслуживших этой чести, как славили нас, славных лишь деяниями предков — о том не хочу говорить. И очарованное лицо брата вспоминается мне реже, чем лица наших спутников, Верных дома Феанаро.

Поначалу я просто не задумался над тем, что сказал Глашатай. Не согрела душу весть о том, что мать и отец живы: разлучённый с ними с детских лет, я спокойно принял это. И слова о выборе, дарованном нам за подвиг Эарендила, не тронули сердце, скользнули птичьим пером по воде.

Помню, мне подумалось только: выбор этот оплачен безоглядной верой отца — и отчаяньем матери.

Мне хотелось спросить о судьбе Феанариони, но я молчал до времени, соблюдая приличия. И тогда Глашатай заговорил о прощении. О том, что всем, кто пожелает того, Великие открывают путь в Валинор.

Ночь прошла после этих слов, утро занялось, и я был — как натянутая струна, ожидая не-моих решений. Думал: как же может стать так, как смогут взойти на один корабль синдар Дориата и те, кто шёл за Семерыми? Как встанут на одной палубе, под одним парусом тэлери дома Эола и нолдор Гондолина?

Утром следующего дня я понял это.

Они собирались на площади в круге белых и лазурно-золотых шатров. По одному бесшумно являлись из холодного осеннего тумана; и единым было выражение лиц. Тогда мне не с чем было сравнивать, и я просто смотрел. Одно в этих лицах было изначально понятно мне: прощание. Потом мне доводилось видеть этот странный, мерцающий, ускользающий свет в лицах умирающих; потом я видел этот отрешённый покой, следовавший за избавлением от мук, в лицах рожениц; потом я узнал эту трепетную теплоту, робкую нежность рождающегося чувства. Очарованность любви, не видящей зла.

Всё то, что я видел и чувствовал тогда, не понимая — всё ложилось набухшими водой осенними листьями на дно ручья моей памяти; всё кристально ясно зримо мне и теперь, когда прошли века.

А они стояли рядом, плечом к плечу, иногда — рука в руке; они смотрели на шатёр Глашатая, но видели иное, выше и дальше — свою Землю Обетованную, о которой я клялся. Землю, куда они уходили без меня. Отринув вражду и потери, горести и тревоги веков, проведённых в Сирых землях, они ждали. Может быть, в смертный свой час я пойму, что пережили они в ту ночь, что поняли и от чего отказались навеки — а тогда я видел только горнюю надежду и самоотречение. Как среди мёртвых, не было врагов среди тех, кто, отвергнувшись от прошлой жизни, стоял здесь в ожидании шага к избавлению, к надежде, казавшейся недостижимой. И я, следивший за ними, оказался чужим — даже для тех, кто долгие годы был рядом, я значил ныне не больше, чем сброшенная листва для дерева, пробуждающегося для новой, вечной весны. Пронзительное одиночество настигло меня полынной стрелой; и ещё — мне было стыдно себя, словно я увидел недозволенное. Словно подсматривал за влюбленными в первую их ночь любви.

Тогда я бежал ото всех. И после, кажется, плакал, горячечным лбом вжавшись в кору серой ольхи, не понимая, о чём плачу.

Оружие, драгоценности — всё это Уходящие дарили родичам и союзникам. Всё разом перестало быть нужным и важным, перестало быть знáком воспоминаний, которыми только и можно держаться, — которые потому так важно сохранить. Всё перестало иметь значение перед светом открывавшегося пути. И не дарили даже: отдавали безоглядно, потому что нельзя одарить тем, что для тебя самого не имеет никакой ценности. Они уходили — свободными от воспоминаний, от любого бремени и любой привязанности: ибо и вражда, и ненависть тоже есть привязанности, своего рода. Совершенная свобода: вот что я увидел в Уходящих. Они сделали свой выбор; оставался лишь выбор, который был предложен — нам.

Брат в своём решении не усомнился ни на миг, словно всё для него было ясно уже давно. Я же медлил: вспоминал Уходящих; вспоминал Майдроса и Маглора; Гил-галад вспомнился мне — и это воспоминание хлестнуло вдруг в лицо языками пламени на ветру.

После того, как посланник Феанариони явился к маме, она направила к Гил-галаду гонца. Бледным, осунувшимся было её лицо: я узнал потом — она просила Верховного короля о защите и помощи, говорила, что провидит нападение на Гавани. Непривычно; унизительно; но просила она не за себя — и это перевешивало всё. Много позже я узнал и то, что ответил ей государь. Более месяца минуло со времени, когда посланник приходил в Гавани, — писал он…

Больше месяца!.. — дни напряжённого ожидания, ночи, в которые оживало прошлое: рыжее пламя факелов плескалось под сенью дерев Дориата, уходил прочь — крадучись, тайными тропами, — молчаливый Торборон, унося два вверенных ему сокровища; ночные тени обступали сироту, ещё не знающую о своём сиротстве, кутая в чёрный бархат саму Элвинг и её охранителя, путали тропы за их спиной, а позади, в залах Менегрота, звенел стальной смех смерти. Смерть была справедлива, равно одаривая всех.

Я не знаю, как прожила мама этот месяц: она скрывала свои мысли и чувства от всех. Лишь изредка в соприкосновении осанве мне являлись картины — войны, бегства, тьмы и теней, и рыжего пламени. В то время мама стала больше петь, больше рассказывать о том, что помнила из своего рано оборвавшегося детства. Это сейчас я думаю: единственное своё наследие она отдавала нам, неистово и свято веря в то, что мы не погибнем. Что бы ни было — мы выживем и сохраним память: ту, которой не станет места в легендах.

Больше месяца… за эти дни я узнал о мамином детстве, о её семье, о Дориате — больше, чем за всю свою недолгую жизнь. Это сейчас я понимаю, что память тех кратких лет была ей дороже бесценного ожерелья или титула правительницы. Но тёмное стояло за её рассказами, и по вечерам, что мы неизменно проводили втроём, тень грядущего расставания, тень гибели была четвёртой в нашем маленьком кругу. Ожидание неизбежного, провиденного, неотвратимого — иссушило маму. Днём она доказывала и убеждала; вечера отдавала нам с горькой щедростью умирающей.

Отца в то время снова не было в землях Арверниэн. Сжимая зубы, пытаясь сдержать слёзы, я говорил себе, что ненавижу его — ненавижу за то, что он оставил нас одних, никогда не прощу; в те дни я, наверное, любил его больше, чем когда-либо в жизни.

Вот чем было для нас это время — чуть больше месяца.

…по-прежнему нет причин думать, — писал Гил-галад, — что сыны Феанаро придут в эти земли с войной; к тому же, уверена ли правительница, что должно звать элдар на битву с сородичами?.. Если мы увидим, что тень надвигается на Гавани, — писал он, — тогда, скрепя сердце, выступим на бой.

Нам не было помощи, когда пришло войско; не было защиты. И элдар бились плечом к плечу с атани — против элдар. Зато руки Верховного короля остались чистыми. Когда в Гавани пришли его корабли, — так рассказывали мне, — там не с кем было сражаться и не от кого защищать. Но было кого хоронить.

Единый ведает, почему именно это вспомнилось мне, когда пришло моё время выбирать. Не знаю даже, в этом ли причина; воспоминания вихрем проносились в голове, и я сказал только — я выбираю путь атани. Кто-то вздохнул судорожно, горько; я не знаю, кто. Потом хотелось думать, что это был брат. Я смотрел в лицо Глашатая Валар — и читал в его лице показавшееся тогда странным удовлетворение. Словно он уверился, что я исполняю своё предначертание; словно я сделал именно то, чего от меня и ожидали.

На следующий день мы отправились в лагерь атани: наш великолепный кортеж сиял лазурью, золотом и белизной.

И вот я стоял перед этими людьми. Невероятной, высочайшей была честь: сам посланник Валинора привёл меня к ним — к тем, над кем волею Валар и по праву собственного выбора отныне я был поставлен королём.

Они были одеты бедно, темно, но я не судил по одежде. В них было то, чего я не находил в нас: я ещё не привык, и привык не скоро, думать о себе как о Смертном. Не было в них ни слепого восторга, ни преклонения; была гордость, не дававшая забыть тех из них, кто шёл наперекор судьбе. Я не знал, примут ли они меня.

Высокого наречия, на котором говорил Глашатай Эонве, почти никто из Смертных не знал; приходилось переводить.

Я стоял перед ними — изгнанниками, беженцами, героями последней войны, — в эльфийской одежде, шитой серебром, с россыпью мелких — брызгами солёной воды под солнцем — бриллиантов по вороту, по широким рукавам парадного камзола; бело-синие пенные волны плескались на моём гербе, составленном по обычаям и канонам элдар, и венец белого золота был на моей голове — тоже на эльфийский манер. Я стоял — сын Эарендила Вестника и Элвинг Девы Моря — не зная, что сказать, на каком языке обратиться к этим людям. Сбережённый своими пленителями и опекунами от тягот войны, проведший почти всю свою жизнь среди элдар, я знал наречие Дома Хадора много хуже, чем язык сумеречных эльфов или изгнанников Валинора.

Я молчал. Решение, — понимал, — было мудрым: избранник и наместник Великих, пришедший из легенд, ещё не утративших живого дыхания — уже окутанных мерцающей дымкой чуда, чужой любому из Трёх Племён, я был в родстве со всеми Тремя, равно как и с тремя народами элдар. Я устраивал всех: Валинор, Верховного короля эльфов (тоже — родича) и этих людей.

Я не знал, что им сказать.

Вот они передо мной: все они, уходившие на закат от неведомой беды — брошенные горстью зерна в жернова чужой войны. А ныне им обещана, словно бы во исполнение моей детской клятвы, земля, чистая от зла и бед — земля, которую сотворят для них Великие. Так возвестил Глашатай Эонве.

Я молчал.

— Сын светлой госпожи Элвинг, — проговорила вдруг старуха с тёмным сухим лицом, стоявшая всех ближе ко мне. — Да, я помню… вы с братом малышами совсем были, когда к нам пришли нолдор, чтобы забрать Камень — вот только Камень не дался им. У тебя, государь Элрос, глаза матери.

Среди эльфов возникло минутное замешательство; Эонве сдвинул брови в сомнении, не зная — остановить ли дерзкую смертную, которая посмела перебить посланника Валар, сделать ли вид, что не заметил, не расслышал её слов?.. У меня перехватило горло. Я готов был обнять эту женщину, которая помнила мою мать; помнила нас, ещё мальчишек; через всю свою жизнь пронесла память о светлой госпоже Элвинг. Тогда я понял вдруг, что делать; тогда я шагнул от сопровождающих, от Глашатая, от прошлого в мерцающей печали эльфийских звёзд — навстречу настоящему, и, склонившись перед старой женщиной, признавшей во мне сына Элвинг, сказал на языке сумеречных эльфов:

— Благодарю тебя, госпожа.

Я не знал тогда, какой драгоценный дар получил от этой старухи из Дома Халет — Дома, чьи вожди правили своим народом без благословения элдар, по своей воле, заставив Старших считаться с ними почти как с равными. Мне попросту неоткуда было это знать.

Церемония смялась; нашлись ещё люди, ровесники седой черноглазой госпожи, помнившие времена Арверниэн, и теперь рассказывали о них любому, кто хотел слушать — а хотели почти все. Я в их числе. В смущении понял: не различаю лиц. Мне, проведшему полвека среди вечно юных элдар, все старики казались слишком похожими. Первое, подумал я, первое, чему мне следует научиться: различать лица. Я вглядывался в них — долго. Спрашивал их имена. Теперь это стал мой народ. Избранный мною народ. И второй, кощунственный смысл этих слов отступал, теряясь в тенях неважного: я отбросил его прочь.

Брат не стал ждать, чем дело закончится: ушёл.

Позже я осознал: то, что во мне рождало жгучий и напрасный стыд, для них безупречно вписывалось в картину мира. Я был сыном короля, восшедшего в Чертог Богов, дабы просить избавления для своего народа; сыном королевы — защитницы этого народа. Я был похищенным принцем; прошли долгие годы, и принц вернулся в сиянии величия и мудрости — вернулся, чтобы отвести свой народ в землю обетованную, счастливый и свободный край. И не нашлось безумца, который оспорил бы моё право на королевский венец.

Нам пора было уходить. Потому что, когда я спросил Эонве, что станется с этой землёй, он сказал — её не будет. Когда — спрашивать было бесполезно; должно быть, он и сам не знал ответа. Я видел, что он хочет только одного: не медлить больше, как можно скорее вернуться в Валинор. Тревогу и смятение я разглядел в нём — наверное, потому, что в этом мы были созвучны; и ещё, наверное, потому, что в те дни необыкновенно обострены были все мои чувства.

Потому у нас не оставалось выбора; не оставалось, хотя близилась зима, и не было худшего времени, чтобы отправиться в путь через горы — чего знать я не мог, но вскоре увидел своими глазами слишком ясно.

Родичи предложили мне плыть вместе с ними на кораблях Нове Кирдана. Я отказался. Потому, что людям, которых я ещё только учился называть своим народом, этого не предложил никто. Они уходили сами: погрузив на телеги, влекомые терпеливыми приземистыми лошадками, свой скарб, зерно последнего урожая, припасы и инструменты, усадив на них же стариков и детей. Сами шли рядом: жалели лошадей, которых и без того было немного. Гнали овец и коз. И было бездорожье, затяжные холодные дожди, иногда — чёрные от пепла; и были нападения орков, которых гнало с гибнущей земли звериное чутьё; были снега перевала, павшие животные, сухой кашель больных детей. И было самое страшное: лица людей светлели всякий раз, как они видели меня, потому что я стал для них воплощением надежды. Потери наши были невелики — но казались оттого лишь тяжелее, потому что каждый взрослый, погибший в схватке с орками, каждый ребёнок, умерший от хворей на снежном перевале, каждый старик, не поднявшийся наутро со своего холодного ложа, уносил крупицу моей надежды. Мы шли, и скудной россыпью чёрных камней за нами оставались могилы тех, кому так и не суждено было увидеть Землю Обетованную. В один из дней мне вдруг нестерпимо захотелось рухнуть лицом в слежавшиеся ржавые листья и не подниматься больше никогда: свело скулы, и горло перехватило так, что показалось — не вздохнуть.

— Тяжело тебе, родич? — в вопросе не было насмешки, только нежданная глубина понимания.

Я обернулся.

— Родичи должны держаться друг друга, — молодой мужчина, почти юноша, с непокорными рыжевато-каштановыми волосами протянул мне жёсткую ладонь лучника и пахаря — словно утопающему. — Бе́регар меня зовут, я из дома Беора; мой род — от младшего сына Борона. А госпожа Талет — та родня тебе через Харет, бабку твоего деда Туора… У нас до десятого колена родство считают — а кровь, знаешь, не вода.

Я сжал его ладонь. Благодарность была — как тепло костра среди пасмурного промозглого дня.

— Тяжело, да? Когда в тебя верят все, а ты можешь питать эту веру только собой. Как свеча. Так госпожа Талет говорит, — Берегар снова широко, по-мальчишески улыбнулся, — мне бы такого вовек не придумать. Но ты знай: тебе есть на кого опереться. Ты не один.

Не один, — повторил я про себя.

Какое-то время ушло у меня на то, чтобы осознать: я снова не одинок. Когда после многих потерь и бед приходит радость, не всегда возможно поверить в неё. Но с тех пор, как я понял, как я принял этот великий, драгоценный дар, я больше не был одинок; и родичи мои по крови стали сподвижниками во всех моих трудах.

— Это откуда у тебя? — спросил я однажды.

Этим был широкий браслет, охватывавший левую руку Берегара — на ладонь выше локтя.

— Трофей, — улыбнулся родич. — Старшие говорили: должно быть, работа эльфов — ну, знаешь, пленных… — он отчего-то смутился.

Это не была эльфийская работа. И дело не в том, что эльф не взял бы змей мотивом для мужского браслета: кольцо Барахира на моей руке явно свидетельствовало об обратном, и у меня мелькнула мысль, что, может, Берегар и стал носить этот браслет именно затем, чтобы подчеркнуть наше с ним родство, лишний раз напомнить так кстати сказанное в тот тяжкий день — ты не один. Но это не была эльфийская работа, и не в том было дело, что сильные тела змей, сплетённые в причудливый узел, были отлиты из серебра и воронёной стали: хоть и непривычное, такое сочетание эльфы вряд ли сочли бы невозможным. И не в змеиных глазах из звёздчатых пурпурных гранатов было дело — не в этих глазах, которым мастер сумел придать выражение отстранённой вечной мудрости; и не в чарах, добрых или тёмных, потому что чар — не было…

— …не у мёртвых, конечно: там сокровищница была, вроде, — я осознал, что Берегар всё ещё говорит, словно бы оправдываясь передо мной. — У эдил так не принято, да?

— Я не знаю. Мне, знаешь, не довелось воевать, — я ему улыбнулся, не будучи уверен, что сказать. Кажется, эта улыбка его успокоила.

Мне так и не удалось заснуть в ту ночь — до самого рассвета. Лёжа без сна, я думал: как же мало знаем мы о земле, которую с такой готовностью решились покинуть! Мы уйдём, — думал я, — и никогда я уже не узнáю, из какого народа был тот, кто создал этот браслет, никогда не пойму истока его мастерства. Мы уйдём, — думал я, — и никогда уже я не узнáю, что за народы живут за сумрачными хребтами Хитаэглир, не услышу их наречий, не пойму их мыслей, веры и надежд. Что там, в землях Восхода, куда даже неясным эхом не долетят вести о битвах, которые мы почитаем великими, — я не узнаю. По доброй воле ныне мы повторяем путь элдар Великого Похода, отказавшихся от всего мира ради благости осиянного Валинора; но не станет ли так, что через века тот же непокой поселится в душах наших потомков — не восстанет ли тогда брат на брата и родич на родича?..

Поутру, снова взглянув в глаза тех, кто вверился мне и следовал за мной, я оставил эти вопросы — но не забыл о них.

Мы дошли — к весне, к зелёным полям и сумрачным лесам Эриадора. Нам ещё предстояла встреча с теми, кто остался за хребтами Эред Луин в незапамятные времена Великого Похода людей — и с теми, кто покинул Белерианд до Великой Войны. Предстояло тридцать три года ожидания; за эти годы люди успели обжиться в незнакомой земле, отстроить дома и кузни, распахать и засеять поля, снова начать жить почти привычной жизнью. Странные годы для людей, потерявших прежний дом и ещё не обретших нового. Долгие годы — даже для меня, ещё не до конца осознавшего свой выбор. Тридцать три года; за это время успевает смениться поколение. Ушла черноглазая госпожа Талет, признавшая во мне сына Элвинг; ушли почти все, помнившие времена Арверниэн. Из Элероссе Эарендилиона, сына веселого золотоволосого морехода Эарендила Ардамира и мудрой правительницы Элвинг, я превращался в правителя Элроса; после — в Элроса Тар-Минъятура, короля, пришедшего из легенд.

С братом мы больше не виделись.

Но вот окончились годы ожидания; в Митлонде стояли корабли Кирдана, готовясь распахнуть крыла парусов. Сначала в путь отправились молодые мужчины, предводительствуемые Берегаром. Родич сиял, как мальчишка: ему первому предстояло ступить на берега Земли-Дара, чтобы приготовить путь тем, кто придёт следом — сделать запасы, хотя бы на первые недели, построить жильё… Дело, что я поручил ему, он не променял бы и на всю благодать Валинора. Я пока оставался в Срединной земле, ибо королю подобает быть со своим народом. Это было лучшее из времён — время обещания, время тревог и надежд, время страхов и ожидания, и в какой-то миг я осознал наше родство с Уходящими — потому что время это было подобно пробуждению любви.

Пришло время и мне отправиться в путь к Земле-Дару; и здесь, в пути, я понял, что разлюбил море. Совсем. Не возненавидел, как мог бы в детстве, когда Великое Море отняло у меня отца и мать; не перестал видеть его красоту. Мы плыли словно бы по грани чудесного драгоценного камня, золотисто-зелёного, к горизонту наливающегося шелковистой синевой, и эта живая драгоценность не пробуждала во мне никаких чувств. Словно Камень, который в детстве я видел на груди мамы — совершенный, сияющий. Мне-ребёнку никогда не хотелось потрогать его, взять в руки или поиграть с ним. Разглядывать пектораль Наугламира я был готов часами — следя взглядом за изгибами металла, улыбаясь небесному, лёгкому сиянию сапфиров и алмазов, рассыпанных по золотому кружеву. Я иногда касался этих узоров, затаив дыхание, и золото под моими пальцами было солнечно-тёплым; живым. Но лучезарная, совершенная красота творения Феанаро меня, мальчишку, оставляла равнодушным.

Зато именно здесь, на мерно качающейся палубе, я снова вспомнил о Высоком и Лютнисте.

Мне уже успели рассказать об их судьбе и о том, как окончился путь Камней — в море и в огне. Я знал теперь, что Майдрос Высокий бросился в разверстую огненную расселину, и что Маглор Золотой Голос бродит где-то по берегу моря; мне говорили, что Камни жгли их так, что невозможно было стерпеть ожог, что боль свела братьев с ума. Я не верил. Слишком холоден в своём безразличном совершенстве был сильмарил. Мама не любила надевать Наугламир: для неё он был памятью о семье, которой она лишилась. Об убитом Тинголе; о Мелиан, в гóре покинувшей свой народ. О Берене и Лютиэнь — о тех, у кого единое дыхание было на двоих, единая жизнь, так что умерли они в один день и час. О Диоре и Нимлот, сражённых нолдорской сталью. О братьях-близнецах, Элуреде и Элурине, сгинувших в лесах, потерянных навеки. Но знала мама и то, что почитали истиной все в гаванях Арверниэн, равно эльфы и смертные. По их мыслям, свет Камня был благословением этой земле и хранил её от всякой беды и зла.

Не уберёг.

Словом, я не верил в то, что мне рассказывали. В действиях братьев была цель, понять которой я не мог — но что-то подсказывало мне, что не Клятва была причиной последнего их деяния. Что — я не знал, и оттого молчаливая скорбь, овладевшая мной после этих вестей, становилась лишь тяжелее.

В какой-то миг представилось: вот — Камень ложится в руку воплощением исполненной Клятвы, сияет в живой жаркой ладони. Земля не дрогнула, не померк свет, звёзды не пролились дождём с небес; глас Единого не воззвал к Исполнившим Клятву, и дух отца не явился им. Вот — стоят друг подле друга, брат подле брата: лишённые наследия, терявшие всё, преступавшие все законы и рвавшие все узы во имя исполнения Клятвы, душу свою бросавшие сухим хворостом в её костёр. И чистым равнодушным светом сияют сильмарилли в их руках — бессмысленно.

И так ясно увиделось мне это, так страшна была безысходность и опустошённость, которую я ощутил, что страстно, жгуче захотелось поверить во всё, что угодно: в неисполнимость Клятвы, в кару, в беспощадное сияющее чудо не-прощения. Потому что бессмысленность исполненной Клятвы была страшнее во сто крат. Настолько, что боль в сожжённых до кости руках показалась в сравнении — благословением.

Об этом думал я, прощаясь навеки с землёй, которая была нам родиной, на пути к новому дому. Лебединый корабль уносил нас вперёд, а мыслями я всё ещё блуждал там, у моря, где край земли. Бродил по палубе, избегая смотреть на запад, где нестерпимо ярко горела звезда; уже и теперь её называли звездой Эарендила. Нелепые мысли приходили в голову: о том, как разъяли созданное по замыслу Тингола ожерелье, отделив земное от небесного, дабы навеки воссиял сильмарил на челе Небесного Морехода. Должно быть, в новорождённых балладах и сказаниях был исток этих мыслей; впрочем, не так это и важно, а важнее всего, наверное, то, что теперь я до конца осознал себя сиротой. Потому что Небесного Морехода невозможно называть отцом.

Одиноко стоя на корме, маленькая девочка всё смотрела назад, на берег, который мы покидали навсегда. Застыв статуей из морской пены и соли — только плескались на ветру волосы, выгоревшие до цвета эльфийского белого золота, да всплескивали рукава льняной рубахи, открывая худенькие, по-взрослому сжатые руки, — она не оборачивалась, ни взглядом не подарив путеводную звезду.

— Ты зачем тут? — спросил её я.

А она, не отводя взгляда от еле видной на горизонте полоски суши, ответила — тогда мне показалось, невпопад: не люблю море.

Таким мне запомнилось моё прощание.

Завидев долгожданную землю, люди собрались на палубе. Стояли молча, неподвижно, вздохнуть боялись, глядя, как поднимается из морской лазури берег в зелени деревьев, как морские птицы клочьями пены срываются со скал, кружат над нами, белоснежными острыми крыльями задевая паруса. И те, кто встречал нас на берегу, молчали тоже, почувствовав, что нельзя нарушать эту тишину — почти благоговейную, звенящую от ожидания. Лишь когда последний из пришедших со мной ступил на берег, рухнуло это молчание: люди обнимались, смеялись и плакали, словно только сейчас поверив в обретённое чудо. Зажмурившись, запрокинув лицо к небу, я улыбался безудержно. У меня перехватило горло; солнце алым просвечивало сквозь веки, и я не знал, смеяться мне или плакать, весь во власти общего ликования, благодаря — сам не зная, кого, — за этот дар. Кто-то коснулся моего плеча — и, обернувшись, я встретил улыбку Берегара. С загорелого обветренного лица глаза его сияли нестерпимо счастливым светом.

— Здравствуй, родич, — крепко сжав мои руки, сказал он. — Смотри, что мы успели сделать. Я назвал её — Роменна; когда-нибудь здесь ещё будет большая гавань — больше, чем Митлонд…

В сравнении с серебряными башнями и белоснежными причалами Митлонда наша гавань, должно быть, казалась жалкой: деревянный причал, несколько длинных домов в тени стройных деревьев с зелёно-серебряной листвой… Но для меня она была прекраснее всего, что доводилось видеть в жизни.

— Так и будем звать, — кивнул я.

Остров виделся нам огромным; горстью морской гальки мы были брошены на его берег, в пенный прибой. Прошло не так много времени, и те, кто ныне именовал себя людьми Запада, расселились по острову, найдя себе и дело, и место по склонностям каждого. Привычно держались семьями, родами. Удивлялись, найдя здесь стада овец, пасшихся на заливных лугах Эмéриэ, бурых и белых коров, широколобых коренастых лошадок и статных коней, гнедых или медно-рыжих. Годы и годы прошли прежде, чем протянулись между селениями первые грунтовые дороги; ни к чему оказалось мостить их там, где не было ни суровых зим, ни осенней распутицы, и нескоро понадобилось перевозить тяжелые грузы.

В виду вершины, которую мы именовали Столпом Небес — Менелтáрмой на Высоком наречии, Мину́л-Тари́к на языке дома Хадора, — я начал возводить свой город: первый в этой земле. Город без крепостных стен — ибо у нас не было врагов. Понадобились, конечно, искусные плотники: от начала Арменелос строился из дерева, которого было в изобилии. Понадобились резчики по дереву, кузнецы и ткачи. После, когда город мой начал одеваться камнем, — строители и камнетёсы. Арменелос стал городом мастеровых: мастера охотно селились здесь, объединялись, избирали глав гильдий по достоинствам и умениям каждого.

Теперь уже не в моих силах было управляться со всеми государственными делами в одиночку, и я призвал шестерых знатоков закона — по двое от каждого Дома, — дабы те составили уложение для народа Нуменорэ. Законы элдар идут от их сути; за малым исключением, Старшим нет нужды записывать уложения на пергаменте, нет им надобности в судах, незачем назначать виру или кару за преступления. Я хотел создать для людей свод законов, столь же естественных и простых — но и столь же всеобъемлющих. Следовало при этом принять во внимание обычаи и установления каждого из Трёх Племён, а это оказалось непросто. Потому одними из первых эти шестеро вошли в Королевский Совет. Берегар по-прежнему оставался одним из вернейших моих сподвижников — ворондо воронве; с ним вместе к Совету присоединились и те мои родичи, которые были наиболее искушены в делах правления; и когда были положены пределы областей, их я поставил правителями, дабы они судили и решали именем короля, и вершили закон: хотя в этих областях люди ещё держались своих семей и родов, Закон стал единым для нашей земли: шаг к тому, чтобы сплавить Три Племени в единый народ — и сколько ещё было впереди таких шагов?..

Уже сейчас это место в строящемся на холме городе называли Королевскими Садами. В Арверниэн были яблоневые сады; тоска по ним жила в моём сердце больше столетия, а потому вскоре после того, как я ступил на берега новорождённой обетованной земли, мне захотелось повторить виденное и полюбившееся когда-то. Этим грушам, яблоням и вишням было едва ли больше четверти века; каждую весну бело-розовая пена захлёстывала сады, и в такое время мне особенно нравилось бывать здесь.

Потом, через десятилетия, в Королевских Садах появились привезённые из самого Валинора деревья, наречённые в честь Валиэр, но и тогда старые Сады нравились мне больше.

Здесь — весной, в ту пору, когда полупрозрачные лепестки начинают осыпаться на землю, но деревья стоят ещё в цвету, и тихие капли дождя блестят на листьях, — я встретил ту, что стала моей судьбой. Она была из дома Беора: высокая, статная, с длинной, разметавшейся на ветру гривой тёмных волос. Глаза её на миг показались мне тёмно-серыми с таящейся в глубине синевой — как у мамы; но нет — то были тени ветвей и тень ресниц.

— Почему ты здесь? — спросил я.

А она ответила невпопад, глядя вдаль, теребя длинную прядку волос: не люблю море.

С ней взошёл я на вершину Менелтармы. Сжималось сердце: я страшился того, что она не увидит чуда, открывшегося мне.

Несколько лет назад я оказался первым, кто решился подняться сюда. Не потому, что путь к вершине был слишком долог и труден: мне часто доводилось слышать, что при взгляде на Менелтарму людей охватывала непонятная робость, и что-то теснило сердце. Там, на вершине, в первый раз я стоял, как в ладони Единого, молча благодаря Его за Дарованную Землю; золотое сияние заливало всё вокруг, неся покой и умиротворение душе, словно и сам я возносился в небесную высь. А когда померкло сияние, я продолжал ощущать его в своём сердце — словно где-то в самой глубине затеплили янтарный светильник. Никогда более во все дни жизни этот светильник не угасал в моём сердце; наверное, именно это и зовется — верой.

Я решился разделить этот золотой свет с госпожой моей Кириен, потому что не мыслил более драгоценного дара. И день, когда, приняв этот дар, она стояла рядом со мной на ладони Единого, стал днём нашего обручения.

Всякий раз, глядя на неё, я чувствовал, как мою душу наполняет тихий, тёплый свет; он мог бы показаться лишь отблеском того всепоглощающего горнего сияния, которое озаряло стоящего на вершине Менелтармы — а всё же я знал доподлинно, что без этого тихого света и то великое сияние померкло бы.

В шестьдесят первом году от начала Эпохи, через двадцать девять лет после того, как впервые люди Трёх Племён ступили на землю Нуменорэ, мы вновь поднялись на вершину Менелтармы. Незадолго до того я узнал, что моя жена зачала; и впервые я заговорил здесь, обратившись к Эру с молитвой, — нет, не с молитвой, но это было так, словно я держал в открытых небу ладонях всю эту землю, или моё сердце. Возможно, в тот миг для меня это было — единым. И в день Вершины Лета — потому, что это был удивительный, золотом одетый день, и потому, что это был праздник для нас всех, праздник самого длинного дня в году, омытый теплом и радостью, — я вновь поднялся сюда, вознеся Ему хвалу за дарованную нам радость и за плод, зревший во чреве моей королевы. В третий раз то было в конце осени; и я благодарил Его за обильный урожай, за тяжкие колосья и клонящиеся от плодов ветви деревьев, и за дарованного мне наследника, дитя крови моей и души моей.

Так они сложились для меня, моих родичей и ближних — три празднества: Эрукъéрмэ, Эрулáйталэ и Эрухáнталэ. Дни Молитвы, Хвалы и Благодарения Единому.

И то было лучшее из времён: время обретения, время радости и единения — время, когда три народа воистину были сплавлены в один трудами, законом и верой.

Без войн и болезней в земле, благословленной Валар — в земле, которая словно бы сама вливала в нас жизненные силы, — людям был отмерен срок вдвое, втрое больший, чем на берегах Покинутых земель. А всё-таки так краток оказался этот срок в сравнении с моим… Больше полутора веков была она рядом со мной — моя королева, соколица моя, мать моих детей; и ушла, когда мой путь едва приблизился к середине, оставив меня в горьком моём вдовстве. В последние годы она жила замкнуто, стараясь вовсе не появляться рядом со мной. Я не понимал тогда, почему. Раньше мне казалось — это подходит разве что для баллад: то, что видишь возлюбленную такой, какой она была когда-то, не замечая морщин и седины. Я не верил. Теперь — верю. Но она — она, женщина, ясно сознавала, что по облику годится мне в матери. В Эмериэ, среди зелёных лугов и тенистых тихих рощ, в Доме Вышивальщиц жила она в те годы, находя предлоги не приезжать в столицу.

О, если б был я избран судьбою

За Грань уйти с тобой в одночасье,

Я не желал бы дара иного:

Ни исцеленья в земле Бессмертных,

Ни обновленья в Чертогах Намо

И ни забвенья у бледной Эстэ.

О, если б надвое, — плод созревший, —

Рассечь я мог и дни своей жизни,

В ладонь твою вложив половину, —

Не стал бы просить я иной награды

И дар бессмертья легко отринул

Без опасений и сожаленья…

Смешно, наверное, когда человек, лишённый поэтического дара — тот, кто ещё в детстве слышал чеканные суровые строфы Дирхавела, в юности — баллады Макалауре Золотого Голоса, — когда такой человек решает взяться за перо. Но в то время я не нашёл для себя иного выхода — и сейчас, приводя в порядок бумаги, не могу решиться сжечь несколько листков с неоконченной поэмой об Аэгноре и Андрет. Не поднимается рука. Пусть и смешно: всё равно затеряются эти листки, сгинут безвестно. А всё же — вдруг хоть кто-то прочтет и вспомнит…

Когда ушла она — первая, кого погребли в Долине Королей, — тогда я осознал, что долгий век может обернуться проклятием. Потому, что душа остаётся одинокой до смертного часа, лишь в воспоминаниях черпая утешение. Только тогда я понял, что уйдут один за другим все мои друзья, все, кто помогал мне в трудах моих, все, кого поставил я блюсти закон и справедливость в землях Нуменорэ — всех их не станет, но я буду жить…

В последний год своей жизни, передав старшему сыну — а, по сути, уже старшему внуку, — жезл и власть, Элрос полюбил бывать среди простых людей. Выходил на ночной лов вместе с рыбаками, по-детски радуясь, когда удавалось самому выудить особо крупную рыбину. Поднимался на пастбища в горах или спускался на заливные луга Эмериэ. Часто после ночного покупал барана и тут же отдавал его пастухам с условием, что барана этого они съедят; сам мяса почти не ел, довольствуясь хлебом, остро пахнущим свежим овечьим сыром и стрелками молодого чеснока.

Он не скрывал своего имени, но располагал к себе настолько, что говорили с ним как со своим: о трудах, горестях и радостях, о семьях и детях, о том, хорош ли будет урожай винограда и много ли яблок удастся собрать с той яблони возле дома, что ещё дед посадил — а, поди ж ты, каждую весну она одевается бело-розовой кипенью цветов, по осени приходится шестами подпирать ветви, чтобы не сломались под тяжестью плодов, и яблоки всё душистые такие, что от запаха сладко кружится голова…

Элрос улыбался. Вот, думал, она: земля обетованная. Не текут мёдом и молоком реки — но никому не приходится думать, как пережить зиму, как прокормить и обогреть детей, выживут ли они, или их унесёт злое поветрие.

Но бывали минуты, и с каждой неделей они приходили всё чаще, — минуты, когда Элрос поднимал глаза к небу, вглядывался в него пристально, вопрошающе, переставал слышать собеседников. Те приглушали голоса или вовсе умолкали, уважая чужие раздумья.

Умер он в конце лета: простившись с детьми и внуками, лёг на ложе — навзничь, правой ладонью прикрыв усталое затихающее сердце, — и, показалось, заснул. И только в последний миг вдруг резко приподнялся, распахнул глаза — шевельнул губами, словно хотел что-то сказать или спросить, — но тут же откинулся назад, на заботливые руки сына и старшего внука, смежил веки. Говорили, что в последний миг открылся государю Край Осиянный и увиделись Предстоятели на сверкающих тронах, потому в смерти снизошёл на него горний покой, и казалось, что лицо его озарено изнутри тихим светом. А позже, века спустя, станут говорить, что черты короля были исполнены скорби, ибо ему открылось грядущее.

На деле же по лицу Элроса скользнула еле приметная тень печального удивления, тихого, горького недоумения — тень, которую вскоре стёрла смерть.

Первый государь Нуменорэ Благословенной задал судьбе вопрос. Он получил ответ.

Элероссе Эарендилион Тар-Минъятур не оставил завещания. На чисто прибранном столе в его кабинете лежал лист пергамента, где в последнее утро своей жизни он написал всего три строки.

Я получил великий, ничем не заслуженный дар. Во все дни жизни своей я делал, что мог, на благо этой земли и её народа. Я оставляю моим потомкам то, что принадлежит им по праву.