Киссур Белый Кречет.
Лекция о пошлости.
Тут по соседству у меня спросили, как мне удается избегать
пошлости в таком скользком деле, как эротические сцены, да еще и в жанре яой.
Вопрос интересный. Я хотел было уточнить, что человек имеет в виду, потому что
под словом "пошлость" у нас понимают две немножко разные вещи: с одной
стороны, похабщину, а с другой - штамп, банальность. А потом подумал: зачем,
ведь избегать надо по возможности и того, и другого.
Сначала я собирался эту лекцию поместить там, где был задан вопрос - на Кацуай.
Но потом решил, что не только галимые яойщики в своей жизни сталкиваются с необходимостью
описать эротическую сцену. С нормальным писателем тоже может случиться. Сюда
ходят больше нормальных писателей, чем на Кацуай, так что здесь можно рассчитывать
на более компетентное обсуждение.
Начнем с главного: с цели. Я глубоко убежден, что целью появления в книге эротической
сцены не должно быть желание устроить читателю сеанс самоудовлетворения. То
есть, примем как данность, что эта лекция не для тех, кто намерен писать порнографию.
Собственно, им она и не нужна, потому что в порнографическом рассказе чем больше
пошлости, тем лучше.
Лично я считаю эротические сцены оптимальным способом показать, кто есть ху.
В постели человек сам себе не врет; тело его не умеет врать, даже когда разум
этого хочет. Поэтому большие писатели нередко используют постельные сцены как
финальный, завершающий штрих к портрету героя. Это раз.
Два. Даже в самых больших циниках живет ощущение того, что секс - это все-таки
таинство, это некая кульминация человеческих отношений. Поэтому эротическая
сцена может хорошо оттенить кульминацию произведения, какой-то переломный момент
в сюжете.
Три (противоположно пункту два) - эротическая сцена может быть хорошим заполнением
событийной паузы.
Четыре и далее по счету - на усмотрение автора. Лишь одного я не признаю: эротики
ради эротики. Эротика, замкнутая сама на себе - это порнография, как бы хорошо
она ни была написана.
Так вот, о пошлости. Благодаря некоему семантическому дрейфу слово "пошлость"
в повседневном языке сделалось синонимом слову "скабрезность", хотя
его исконный смысл - именно "банальность". Таким образом, ступая на
зыбкую почву эротики, писатель ступает на минное поле. С одной стороны, в языке
полным-полно табуированных слов и выражений, и большая их часть, как назло,
описывает именно те части тела и действия, которым приходится посвящать перо;
с другой - эти части тела и действия древни как человечество, и со времен Адама
и Евы никак не изменились. То есть, опасность впадения в банальность возрастает,
ведь эротическая литература даже старше Сафо, и в центре ее все те же штепсель
и вилка, которые соединяются друг с другом все тем же способом.
Начнем с самого простого: с избегания похабщины.
Кому как, а лично мне жаль, что языковые табу разрушаются и можно почти все.
Но я стою на точке зрения Стивена Кинга: как минимум, прямая речь персонажа
должна быть органична, и персонажу, и ситуации. Я очень легко представляю себе
персонажа, скажем так, называющего вещи своими именами. И в устах такого персонажа
вполне может оказаться откровенная непристойность, а может, и кое-что похуже.
Но если мы хотим, чтобы непристойное слово произвело именно то впечатление,
которое оно должно произвести на читателя (а это уже автору решать, какое впечатление
он хочет произвести), то это слово должно прозвучать:
а) Вовремя;
б) Один раз.
Но это справедливо не только для эротических сцен - вообще, в жизни ситуации,
когда хочется выматериться, возникают главным образом за пределами постели.
А в эротической сцене закавыка в том, что непристойны сами названия - и описываемого
акта, и частей тела, без упоминания которых, как часто кажется неопытному автору,
нельзя обойтись.
Хотя, если вдуматься, обойтись как раз можно. Ведь, описывая еду, мы далеко
не всегда подробно объясняем, какой рукой герой берет вилку и нож, сколько раз
делает жевательные движения… Хотя, шут его знает - если персонаж этакий пиит
от кулинарии, гурман, то именно это описание, смакование каждой подробности,
создаст у читателя вторичную веру в его гурманство. Точно так же, экстраординарный
зануда в моем описании считал бы каждую фрикцию. Может быть, вся эротическая
сцена у меня была бы заверстана именно под раскрытие его занудства. Ведь если
человек занудно трахается, то согласитесь - он зануда из зануд. Нет, даже хуже,
чем я.
Словом, мы возвращаемся к той же печке: некоторые персонажи могут потребовать
у вас детального описания: кто, куды, чаво и как. Но я настаиваю: НЕКОТОРЫЕ,
а не ВСЕ.
Ну, вот например:
"Ведьмак расправлялся с ее трусиками. Она приподнимала
бедра, но на этот раз чуть-чуть, так, чтобы это выглядело случайным движением,
а не оказанием помощи. Она не знала его, не знала, как он реагирует на женщин.
Не предпочитает ли тех, которые прикидываются, будто не знают, чего от них дут,
тем, которые знают, И не проходит ли у него желание, если трусики снимаются
с трудом. Однако никаких признаков потери желания ведьмак не проявлял. Можно
сказать, совсем наоборот. Видя, что время не ждет, Фрингилья жадно и широко
развела ноги, перевернув при этом кучу уложенных один на один свитков, которые
тут же лавиной низверглись на них. Оправленное с тисненую кожу
"Ипотечное право" уперлось ей в ягодицу, а украшенный латунной оковкой
"Codex diplomaticus"(25) - в кисть Геральту. Геральт мгновенно оценил
и использовал ситуацию: подсунул огромный томище туда, куда следовало, Фрингилья
пискнула: оковка оказалась холодной. Но только какое-то мгновение. Она громко
вздохнула, отпустила волосы ведьмака и обеими руками ухватилась за книги. Левой
- за "Начертательную геометрию", правой - за "Заметки о гадах
и пресмыкающихся". Державший ее за бедра Геральт случайным пинком повалил
очередную кипу книг, однако был слишком увлечен, чтобы
обращать внимание на сползающие по его ноге фолианты. Фрингилья спазматически
постанывала, задевая головой страницы "Заметок о кончине...". Книги
с шелестом сдвигались, в носу свербило от резкого запаха слежавшейся пыли.
Фрингилья крикнула. Ведьмак этого не слышал, поскольку она сжала ноги у него
на ушах. Он скинул с себя мешающую действовать "Историю войн" и "Журнал
всяческих наук, для счастливой жизни потребных". Нетерпеливо воюя с пуговками
и крючками верхней части платья, он перемещался с юга на север, непроизвольно
читая надписи на обложках, корешках, фронтисписах и титульных страницах. Под
талией Фрингильи - "Идеальный садовод". Под мышкой, неподалеку от
маленькой, прелестной, призывно торчащей грудки, - "О солтысах бесполезных
и строптивых". Под локтем - "Экономия, или Простые указания, как создавать,
разделять и использовать богатства".
Я надеюсь, не нужно объяснит, что подробное описание действий
героев в сочетании с не менее дотошным перечислением книг призвано создать комический
эффект.
Писать же первую эротическую сцену в своей жизни я рекомендую ВООБЩЕ не упоминая
главных эротических действий и частей тела иначе как в прямой речи героев.
Пример:
"... итак, приближается момент истины, Сдержанно рыча,
Лучников приспосабливал девушку для последнего броска на колючую проволоку райских
кущ.
В следующий момент они сравнялись, потеряли и зависимость и доминанту, и все
свои разницы и барьеры, сцепились, извергая из себя восторги, и полетели, приближаясь,
приближаясь, приближаясь-- и впрямь как будто увидели осколок чего-то чудесного
-- и удаляясь, удаляясь, удаляясь, пока не отпали друг от друга."
В. Аксенов, "Остров Крым"
Или:
"В сумеречной, с плывущими по стене последними отсветами
заката комнате ей почудилось, что от него исходит сейчас такой мощный зов, которого
она не знала раньше. Она не сразу обернулась к нему, но тело ее откликнулось
немедленно, и она вся раскрылась. Развязала бретельки на плечах, платье сродни
тунике упало на пол. Сняла
трусики и лифчик. Приблизилась к лежащему на ковре мужчине, который, кажется,
весь дрожал, глаза которого светились, который исторгал жалкие кудахтающие звуки.
Что он кудахчет, подумала она, опускаясь рядом с ним на локти и колени, может
быть, так он плачет? Она подрагивала от столь знакомой ей по прежней жизни смеси
мерзости и вожделения. Так у нее было впервые с Андреем - он будто бы с ходу
забил ее всю, от промежности до груди, ей показалось, что в этот момент он стал
необычным, огромным, каждый раз ошеломляющим, словно Суп.
- Ну, значит, спасла меня, спасла, спасла, спасла? - спрашивал он,
зажав в ладонях ее бедра.
Она молчала, стараясь не застонать, кусала губы. Гад, думала она, жалкая сопливая
тряпка, фальшивый супермен, думала она и чуть раскачивалась в ритме его движений.
- Значит, выполнила задание? - спрашивал он, хныкая, покрытый слезами и потом,
и разрывая ее престраннейшей мощью изнутри. - Выполнила задание своих хозяев?
Уберегла ценный для России кадр? Что же ты молчишь, курва? Тебя же спрашивают,
ну, отвечай... Таня, Танечка, отвечай...
- Я не могу говорить, - прохрипела она, чувствуя, что еще миг - и начнется извержение.
Все это, однако, затягивалось, он нарочно все это затягивал. Мокрая рука его
была слаба, но внутри все было раскалено, и она не выдержала - застонала.
- Не можем говорить? -- бормотал он, захлебываясь в слезах. - Храним профессиональную
тайну, товарищ сотрудник? Однако спасать жизни ты можешь, можешь? Что же ты
меня-то спасаешь, а Володечку не спасла, падла, ditry cunt, шлюха наемная...
Изверглись все накопившиеся в нем ничтожность, слабость и страх, и она отвечала
на могучий этот фонтан своими взрывами омерзительной жалости и защиты. Несколько
минут они лежали рядом на ковре, не говоря друг другу ни слова.
- Прости, - пробормотал он наконец. - Уже после финиша один доброхот подбросил
мне о тебе полную информацию. Прости, Таня... - Он протянул руку
и коснулся ее груди.
Она в ужасе отдернулась и прошипела:
-- Мразь..."
Или:
"Он обнял ее. Прикоснулся. Нашел. Йеннифэр, невероятно
мягкая и жесткая одновременно, громко вздохнула. Слова, которые они произносили,
обрывались,
тонули во вздохах и ускоренном дыхании, переставали что-либо значить, рассеивались.
Они умолкали, сосредоточивались на поисках самих себя, на поисках истины. Они
искали долго, нежно и тщательно, боясь неуместной поспешности, легкомысленности
и развязности. Они искали сильно и самозабвенно, боясь святотатственного сомнения
и нерешительности. Они искали осторожно, боясь кощунственной грубости. Они отыскали
друг друга, преодолели страх, а минуту спустя нашли истину, которая вспыхнула
у них под веками поражающей, ослепительной очевидностью, стоном разорвала сжатые
в отчаянии губы. И тогда время спазматически дрогнуло и замерло, все исчезло,
а единственным живым чувством было прикосновение."
Это кажется сложным, но на самом деле это довольно просто. Нужно написать сцену,
а потом повыбрасывать из нее все прямые описания. Всего-то и делов.
Гораздо сложней другое: когда этот приемчик не работает. Когда назвать и части,
и целое, просто необходимо.
Проблема, братья и сестры, состоит в том, что их до нас называли уже тысячу
раз. Всеми возможными и невозможными именами. Подобрать слово, которое до тебя
еще никто не использовал - задачка посложней, чем собрать сокровища Агры со
дна Темзы.
К нашему счастью, нам вовсе не нужно избегать ВСЕХ этих слов и выражений. Только
некоторых, самых замусоленных. Например, персонально я ненавижу слово "член".
От него несет, во-первых, школьным курсом математики и биологии, во-вторых,
всеми этими дешевыми пособиями типа "Секс без передышки: радости, доступные
каждому". Появление этого слова (особенно часто оно появляется в торопливо
перепертых с английского детективах) способно убить сколь угодно хорошо написанную
сцену. Даже старому знакомому слову из трех букв я бы обрадовался сильней.
С другой стороны, нужно избегать слишком заковыристых и чрезмерно поэтических
выражений типа "нефритовый стебель" или "минарет тысячи наслаждений"
(за исключением тех случаев, когда проза нарочно стилизуется под старину). Они
настраивают не на романтический, а на юмористический лад. По этой же причине
неуместны научные слова типа пенис, лингам, приап. Они высушены, дистиллированы
и в постельной сцене неуместны.
Мастерская проза показывает, что чем проще, тем лучше. Нужно брать то слово,
которое первым приходит на ум. И при этом больше заботиться о стиле и меньше
- о приличиях. Когда Латынина воссоздает в романах вейского цикла стиль а-ля
китайское средневековье, она очень к месту использует нарочито архаичные обороты,
типа "где меж бедер Идасси набухал одноглазый цветок", а когда она
пишет детективы, обороты используются такие: "Крайне вкусная бикса, особенно
когда она тебе на флейте играет, а кореш ее с другого конца нажаривает".
Держать курс на систему Медузы. Пример:
"Проблема в том, что у Ирен не обыкновенное влагалище,
а саквояж, и его надо набивать толстыми письмами. Чем толще и длиннее, тем лучше:
avec des choses inouies[1] . Вот Илона - это просто воплощенная манда. Я знаю
это, потому что она прислала нам несколько волосков с нее. Илона - дикая ослица,
вынюхивающая наслаждения. На каждом холме она разыгрывала блудницу, а иногда
и в телефонных будках и в клозетах. Она купила кровать для короля Карола и кружку
для бритья с его инициалами. Она лежала в Лондоне на Тоттнем-роуд и, задрав
юбку, дрочила. В ход шло все - свечи, шутихи, дверные ручки. Во всей стране
не было ни одного фаллоса, который подошел бы ей по размерам - Ни одного. Мужчины
влезали в нее целиком и сворачивались калачиком. Ей нужны были раздвижные фаллосы
- не фаллосы, а самовзрывающиеся ракеты, кипящее масло с сургучом и креозотом.
Она бы отрезала вам член и оставила его в себе навсегда, если б вы ей только
позволили. Это была одна п…а из миллиона, эта Илона!"
Конечно, это Генри Миллер, кто ж еще…
Но гораздо, гораздо чаще описание эротической сцены испорчено не плохим названием
для полового органа, а плохим описанием эмоций и переживаний. Квинтэссенция
таких описаний - песня Тимура Шаова "Любовное чтиво":
Он обдал ее жаром горячего юного тела
И она аж вспотела, так тела его захотела
О возьми меня всю, о люби же меня, я прекрасна
Я юна, я страстна, я нежна, я чиста, я несчастна
Поцелуй опьянил и в терновнике что-то запели
Ее грудь напряглась от желанья соски отвердели
серебрились фонтаны над ними, стрекозы летали
"Мам, я какать хочу" - эх, детишки весь кайф обломали
Причем иногда, доходя до постельной сцены, даже довольно сообразительные ребята словно бы мгновенно разучиваются писать и мыслить. Если у кого-то на лбу выступает пот - то непременно "бисеринки", если человек стонет - то "страстно", а оргазм это не что иное, как "взрыв наслаждения". Трепет, стоны, содрогания кочуют из романа в роман:
"И тут Эрику пришлось удивиться еще раз, потому что Бэла
немедленно и без церемоний перебралась к нему на колени. Сама по себе эта вольность
была здесь делом обычным, однако по пути девушка, будто невзначай, раздвинула
створки его паховой амбразуры и накрыла ее - уже нагим задом. Высвободившийся
ствол сразу угодил в цель, тоже вполне
готовую к встрече, и Эрик затрепетал, ощутив их первое слияние. Застенчиво смеясь,
Бэла ерзала по его коленям, с каждым движением нанизываясь на чужую плоть все
основательней и не забывая при этом подкармливать себя и Эрика. Иногда сквозь
ее смех прорывались сдавленные рыдания, но слышал их, наверное, один Эрик -
со стороны их возня выглядела совершенно невинно. А когда истощилось терпение,
Эрик тоже постарался скрыть содрогания и стоны за негромким смехом.
- Милый мой! - чуть слышно шептала Бэла, впуская его в себя до упора.
- Тебе хорошо, правда? Только тише, пожалуйста, тише..."
Сергей Иванов, "Погружение в Огранду".
Мои рекомендации.
1. Внимательно прочесть несколько дамских романов (я понимаю, что тяжело, но
- надо, ребята, надо!).
2. Выписать из описанных там постельных сцен все тропы, эпитеты и обороты.
3. Категорически запретить себе ЭТО использовать.
Вот, пожалуй, главное о том, как избегать пошлости в эротике.
19 Января 2002 (05:23:27)
Обсуждение этой лекции вы можете найти здесь:
http://book.by.ru/cgi-bin/book.cgi?book=dekanat&i=1011407007
 |
 |
 |